— Премио Ф-ф-рато.., я не…

Дионисо выступил из тени, контуры его тела пересекал холст, который он держал в руке. Рафейо узнал свой набросок автопортрета.

— Эн верро, я забочусь не совсем о тебе. В Корассоне есть картина. Очень важная картина — самая важная из всех, мною созданных. И я не могу допустить, чтобы ты ее уничтожил. Кстати, вместе с собой самим.

— С-со м-м-мной с-с-самим? — заикаясь, спросил Рафейо. — Чт-то вы хот-ти…

— Несвязная речь бывает иногда восхитительна. — Он шагнул ближе, держа в руке набросок маслом, а вторую протянув к Рафейо, почти его касаясь. — Если ты пытался спросить, что я хочу сказать, я лучше просто тебе покажу.

Рафейо почувствовал, что его рука крепко зажата в изуродованных болезнью пальцах. Он запаниковал. Его остановят, Корассон будет стоять, Мечелла останется жить, и все — вся работа и кровь, бешеная скачка днем и ночью — все будет зря, зря!

Он рванулся ткнуть обгорелой кистью в картину, но хватка старика не дала ему до нее достать. Пламя прошло возле картины, но недостаточно близко. Рафейо дернулся, выиграл один шаг.

Огонь коснулся краски, и Рафейо вскрикнул.

Его дернули назад, но упасть не дали. Тощие, холодные руки старика обняли его тесно и властно, как руки любовника. Боль ослабевала, и Рафейо снова услыхал тот леденящий неумолимый голос, и снова как из тени, потому что слезы боли ослепили его.

— Теперь ты понял? Демонстрация на твоем Пейнтраддо Чиеве куда менее болезненна — всего лишь булавочный укол. Когда ты разрушаешь такую картину, как эта, написанную со всеми знаками, символами и рунами, со всем, что может от своей сущности вложить туда иллюстратор, твое тело испытывает те же страдания, которые причинены картине.

Это было правдой. Огонь бился в его теле с каждым бешеным ударом сердца.

— Что именно с тобой случится, зависит от того, какую самую сильную жидкость вложил ты в картину. Писал ты слезой — сгорят глаза. Мочой — и ты захочешь всадить себе нож в мужское естество. Но превыше всего — кровь. И в этом пейзаже Корассона ты пользовался кровью. Как ты теперь знаешь, Рафейо, это было очень глупо.

Боль ослабла, ее уже можно было терпеть. В жилах огонь сменился страхом. Рафейо дрожал в ужасе, глядя в бесстрастные, ледяные глаза старика.

Неожиданно скрюченные пальцы отпустили его руку и коснулись бегущих по щекам слез. Рафейо не успел отреагировать на этот почти отцовский жест, как пальцы передвинулись к полоске пота над верхней губой. И быстрым движением большой палец проник ему между губ и под язык и вышел с каплей слюны. Собранную жидкость пальцы обтерли о кусок холста в другой руке.