Тем временем солнце, замершее в зените, норовило спалить Горенку своими огненными лучами. В селе становилось все жарче, словно его перенесли неожиданно в Сахару или; еще в какую местность в этом же роде, и Голова был вынужден встать, потому что поверхность дивана вдруг превратилась в лужу из его собственного пота, а кровь в венах разогрелась настолько, что, казалось, она вот-вот вскипит, как пунш. Голова выглянул в окно и не поверил своим глазам.

– Вот! Шшшш, – зашипел он, как змея, указывая своим коллегам на небосвод.

Тоскливец тоже подошел к окну.

– Вы, Василий Петрович, наверное, солнца никогда не видели? – вежливо осведомился Тоскливец, увидев на что, собственно, указывает начальник.

– Дурень ты, – ответствовал тому Голова, – на часы посмотри!

Но часы не могли помочь, потому что они остановились ровно в полдень, и злорадная кукушка строила Тоскливцу из домика злобные хари, причем так ловко, что это не было заметно другим.

«И почему она меня ненавидит? – думал Тоскливец. – Это ведь я каждый вечер поднимаю гири, чтобы часы не остановились. Может быть, она хочет, чтобы я еще и пыль с домика вытирал? Но ведь для этого существует секретарша».

– Маринка, – позвал он ее, – ты почему пыль с часов никогда не вытираешь? Кукушка недовольна.

Маринка расхохоталась, потому как приняла слова писаря за шутку.

Но этот смех чуть не стал последним в ее жизни, потому что в сельсовете воздух вдруг нагрелся, точнее, почти вскипел, как в финской бане, из которой так хочется выскочить в чем мать родила и поваляться в снегу, но улица была раскалена, как сковородка, на которой дымились голуби и воробьи, которых чудо природы застало прямо в полете.

Голова ринулся к телефону.

– Акафей, спасай, – прохрипел он из последних сил.

– Что там у вас опять? – отозвался Акафей, которого не радовала перспектива выслушивать какой-нибудь типичный для Головы бред.

– Горим! Солнце зависло над сельсоветом, и скоро мы превратимся в шашлык! Спасай!

Акафей, не любивший всего того, что портит пищеварение, хладнокровно положил трубку. Голова тоже. И пластмасса, из которой она была сделана, стала оплавляться и стекать на корпус телефона, который тоже утратил свои строгие формы и начал превращаться в приплюснутый шар прямо на глазах у Головы, который смотрел на все то, что вокруг него происходило, как на мультфильм, авторы которого немного перестарались по части ужасов.

Посмотреть в окно Голова не решался, потому что опасался, что это вредно для его нервной системы, а до Тоскливца вдруг дошло, что металлический пояс в такую, так сказать, погоду может заживо испечь филейные части, которые вверены его охране, и что Клара наверняка его сняла, и поэтому он, рискуя жизнью, бросился по раскаленной улице к супружнице, которая, как он рассчитывал, была не менее разогрета.