И вот его подозрения подтверждались вчистую!

Своими ушами слышал: «Ваби, дорогой мой, зайди после трапезы!..» Ну пусть «дорогой мой» не прозвучало вслух – ведь имелось же в виду, подразумевалось!

Сладок ты, вкус мщения…

Брат Сокусин злорадствовал: не захотел поближе сойтись со мной – придется познакомиться с сухим сучком настоятеля, парень!

А поверху на это злорадство накладывалась сальная похоть Сокусина, распиравшая блудника изнутри. Сейчас Мотоеси чувствовал ее особенно остро. К счастью, он понимал, что это – не его похоть. Теперь молодому послушнику удавалось отличать особо сильные чужие настроения от собственных. Но – не всегда, далеко не всегда! А когда на юношу наваливались душевные порывы всех служителей храма разом… О, тогда он уподоблялся человеку с особо острым слухом, попавшему на людную площадь: как ни затыкай уши – все равно в голове звучат десятки чужих голосов, сбивая с мысли, не давая возможности сосредоточиться, и уже не поймешь, где чужие голоса, а где – твои собственные мысли, звучащие еще одним голосом, который тонет в общей какофонии безумного хора…

Сейчас Мотоеси хорошо понимал, что произошло с ним на премьере «Парчового барабана» – когда переживания десятков зрителей хлынули в душу кипящей лавой, едва не сведя юношу с ума и впрямь уподобив его безумному старцу, которого он играл! Это действительно была не его заслуга!

Он был прав!.. Он, а не восторженные ценители.

Велик подвиг: украсть и затем отдать с миной благодетеля…

Здесь, в обители, чувствительность бывшего актера постепенно обострялась. Медитации отчасти помогали сбить прилив – но только отчасти и на время.

На время уединения.

Спеша вместе со всеми в трапезную или плетясь на ежедневные работы, невольно подстраиваясь под шаг и настроение остальных, Мотоеси вновь оказывался погребенным под лавиной чужих желаний, вожделений и образов. Отгородиться не удавалось. Наваждение в итоге проходило само – и несчастный послушник даже не всегда понимал, когда невидимая заслонка внутри него перекрывала хлещущий снаружи поток, оставляя жертву наедине с усталым до поры хищником.

Наедине с самим собой.

Наедине ли? Или это была очередная, чужая, пришедшая извне иллюзия?

Ответа не было.

3

3

За столом рядом с Мотоеси-Ваби сидел храмовый служка по имени Тэммоку: благообразный старец, являвший собой яркий пример довольства и самодостаточности. Тэммоку провел в обители уже лет тридцать, так и оставшись всего-навсего служкой. Но другой жизни он себе уже и не мыслил, будучи вполне счастлив: жизнь спокойная, размеренная, в меру сытая (а когда брюхо намекает, можно и стянуть втихаря кусок-другой!).