— Можете забирать любую, — говорил он. — Все они приносят счастье.

Но гадалка смутилась и потупила взор.

Великого Каира это не остановило. Он подмигнул Эшлиму с пошловатой галантностью агента тайной полиции, словно говоря: «Я еще только начал!».

Готовясь к приему, он установил на столе какую-то машинку. Теперь он поколдовал над ней, и она заиграла жалобную мелодию. Ее тонкий голос напоминал звук кларнета, что доносится издали ветреной ночью. Карлик мерно притопывал ногой в такт, энергично кивал большой головой и, ухмыляясь, оглядывал комнату. Но это еще сильнее смутило гадалку. Убедившись, что она не станет танцевать, карлик пожал плечами и поспешно заставил игрушку умолкнуть.

— У нас на севере их была тьма-тьмущая, — сообщил он. — Взгляни. Это тоже может стать твоим.

Он решительно протянул руку и заставил женщину взглянуть на перстень, который носил на пальце.

— Здесь внутри я держу смертельный яд, сделанный из кошачьего дерьма, — хвастливо сообщил он. — Я ношу его не снимая, даже когда ложусь спать. И если когда-нибудь мне случится оказаться в положении, невыносимом для моей гордости…

Он вывинтил камень. Гадалка без всякого выражения посмотрела на тусклый порошок, который находился в углублении.

— Я могу отдать его тебе, — продолжал Великий Каир, возвращая камень на место. Толстуха медленно, как вол, покачала головой. Карлик улыбнулся и посмотрел ей прямо в глаза.

— Тогда расскажи, что меня ждет.

Настала ночь. Толстая Мэм Эттейла сидела за столом, покрытом зеленым сукном, удобно взгромоздив на его край свой внушительный бюст. Из подмышек по ее платью медленно расползались темные пятна пота. Гадалка перетасовала карты, разложила и недоуменно уставилась на них. Карлик заглянул ей через плечо и громко рассмеялся, а потом зажег лампу и сел напротив.

— Ох ты, как занятно. И что ты про это думаешь?

Унылый золотой свет заиграл на грязных, пестрых картонных прямоугольниках. Карлик склонил голову набок и принялся с любопытством их разглядывать.

— Ну же! — приказал он.

Толстуха по-прежнему смотрела на него.

— Давай!

Эшлим, всеми забытый, сидел в углу. Он спросил, можно ли ему идти домой, но карлик не позволил.

— Возможно, мне понадобится, чтобы вы отнесли еще одно послание, — небрежно бросил он.

Еда давно остыла. Овечья голова вглядывалась в густеющую темноту выпученными глазами. Внизу взад и вперед ходили подчиненные карлика — туда-сюда, туда-сюда, со срочными донесениями из Артистического квартала, со слухами из Чеминора и догадками относительно Пон-де-Нил. Но ни гадалку, ни ее клиента ничто не интересовало. Эшлим видел лишь их головы, одержимо склоненные над картами, утопающие в золотистом свете. Иногда до художника долетало приглушенное бормотание: