– Привилегии – ничто, – сказала Цин-чжао. – Ты сам учил меня этому. Простые люди таким образом выражают почтение и оказывают внимание богам.

– Увы, дочь моя, лишь малая часть Говорящих с Богами думает так же. А большинство из них считают, что имеют право угнетать и грабить бедный люд, ведь боги общаются только с ними и ни с кем больше.

– Тогда боги скоро накажут их. Я не боюсь вашего вируса.

– Боишься, Цин-чжао, я вижу это.

– Я не смею перечить своему отцу, убеждать его, что он не прав и не видит того, о чем говорит. Я могу сказать только одно: должно быть, я ослепла.

– Да, моя Цин-чжао, ты действительно ослепла. Ты просто не хочешь ничего видеть. Ты не слушаешь даже собственного сердца. Даже сейчас ты дрожишь. Ты всегда сомневалась, думая, что, может быть, я действительно прав. С той самой поры, как Джейн показала нам истинную природу Говорящих с Богами, ты перестала отличать правду от лжи.

– Значит, я и в восход перестала верить. Значит, я не верю, что дышу.

– Мы все не уверены, дышим ли, а солнце все время остается на одном и том же месте, день и ночь. Оно не может восходить, не может опускаться за горизонт. Это мы восходим, это мы опускаемся.

– Отец, я не боюсь вируса.

– Тогда наше решение остается неизменным. Если лузитанцы доставят нам этот вирус, мы воспользуемся им.

Хань Фэй-цзы поднялся, собираясь покинуть комнату, но не успел он подойти к двери, как ее голос остановил его:

– Но ведь это просто личина, за которую спрячутся боги, если соберутся нас наказать, да?

– Что? – недоуменно спросил он.

– Когда боги решат наказать Путь за то зло, что ты причинил им и осененному их благословением Конгрессу, они вполне могут скрыть суть наказания под видом якобы вируса, который заставит их умолкнуть.

– О, пускай псы вырвут мне язык, который научил тебя таким мыслям!

– Псы уже вгрызаются в самое мое сердце, – ответила ему Цин-чжао. – Отец, умоляю тебя, не делай этого. Своим бунтом ты заставишь умолкнуть богов, и никто на этой планете больше не услышит их гласа.

– Я сделаю это, Цин-чжао, и тогда больше ни одна дочь, ни один сын не станут рабами. Ведь ты выросла рабыней. Когда я вспоминаю, как ты приникала лицом к самому полу, какими глазами разглядывала жилки, мною овладевает желание разрубить на мелкие кусочки тех, кто сотворил с тобой такое. Я бы вытащил из них все жилы и с удовольствием прослеживал бы их всю оставшуюся жизнь. Я бы знал, что эти негодяи наказаны.

Она разрыдалась:

– Отец, умоляю тебя, не перечь богам!

– Теперь я твердо решил, что освобожу вирус, как только он у нас появится.