«да»
«То есть вас устраивает такая компенсация?»
«Да!»
«Вы отдаете себе отчет, что ваше существование будет прекращено?»
— Давай уже, — сквозь зубы сказал Крокодил.
«Андрей Строганов?»
«Да!»
Монитор погас. Появилась заставка «Сквозь вселенную» — летящие навстречу огни.
* * *
Он был дирижаблем, продырявленным, со сморщенной оболочкой. Узоры на внутренней стороне его были разорваны, разрушены почти полностью, далекий ритм сменился монотонным гулом. И звонили колокола — диссонансом, рвущим уши.
«Андрей, очнись».
Из всех пробоин вытекала жизнь. И если бы не мощный насос, нагнетающий тепло и кровь, — дирижабль давно бы сплющился и умер.
«Ты хозяин себе. Давай, помоги мне. Очнись».
Насос, присосавшись к затылку, нагнетал жизнь — наперегонки со смертью. И нужна была воля, всего лишь воля к жизни, чтобы затянуть дыры, чтобы удержать подарок, чтобы сохранить себя.
«Давай, Крокодил!»
Вместе с кровью хлынули картинки и прикосновения, звуки, краски, тени и блики, запахи. Крокодил увидел себя мальчишкой в коротких шортах, на берегу моря, в строю перед инструктором, увидел костер, почувствовал, как стальная цепочка холодит шею, как касается груди деревянная плашка. Увидел девочку, удивительно похожую на Тимор-Алка, в зеленом венке, по колено в реке. Увидел звезды, панели чужих приборов, проносящиеся с дикой скоростью каменные развалины, медицинскую капсулу, где незнакомый израненный человек открыл глаза; увидел одновременно тысячу коротких фильмов о победе и радости, о спасении обреченных и счастливом повороте в последний момент, когда чудо, казалось бы, невозможно. Он не понял и десятой части, но чужие сила и воля захлестнули его и позволили жить.
Узор дрогнул. Линии зашевелились, будто усики вьющегося цветка в ускоренной съемке. И стали смыкаться, срастаться, обретать порядок.
Гармония — вот что это такое. Внутренняя гармония; она затягивает раны. Вот закрылась пробоина; теплый воздух бежит изнутри, и ярче делается узор. Возвращается ритм, далекий звук складывается в аккорд, сложный, складный…
«Крокодил!»
Он открыл глаза.