И брат, и сестра научились плавать раньше, чем ходить, и все твари морские берегли их, как и обещали. Не раз маленький Киауэ, который в два-три года уже считал волны и приливы своими слугами, возвращался на берег невредимым, держась за хвост дельфина, или ласт тюленя, или даже спинной плавник рифовой акулы. А у Кокиньи любимым товарищем игр был осьминог, и она так же доверчиво засыпала в объятиях его восьми щупалец, как на руках у матери. Сама Мирали научилась верить открытому морю так же безоговорочно, как и дети, – таков был дар ее мужа.

Величайшей радостью для нее было смотреть, как дети становятся все более на него похожи (хотя она всегда думала, что Киауэ больше напоминает ее отца, чем своего собственного) и приближаются к полному расцвету сил и красоты в невинности, которая ограждает их от всякого тщеславия. Как и многие близнецы, брат и сестра понимали друг друга без слов лучше родной матери. Это радовало Мирали: глядя, как они тихо играют друг с другом, она думала: «Когда меня не станет, у брата будет сестра, а у сестры – брат».

Акулий бог видел своих детей каждый год, когда приходил навещать жену, но только когда они спали. В человечьем обличье он тихо стоял между спящими детьми, подолгу рассматривая их своими черными, непроницаемыми глазами, а затем уходил. Как-то раз он тихо сказал Мирали: «Хорошо, что я вижу их не чаще. Очень хорошо». В другой раз она услышала, как он пробормотал про себя: «Акулам проще…»

Что же до самой Мирали, любовь Акульего бога защитила ее от жестокости проходящих лет: она казалась лишь немногим старше собственных детей. Они поддразнивали ее этим, говоря, что она их смущает, но на самом деле гордились и понимали, что мать сохраняет привлекательность для деревенских мужчин. Некоторые из них начинали за ней робко ухаживать, но Мирали всех отвадила с такой учтивостью, что они сами едва поняли, что были отвергнуты, и уж тем более не заподозрили, что предмет их тщетных воздыханий – замужняя женщина, которая видится с мужем только раз в год.

Когда Киауэ и Кокинья были чуть младше, чем сама Мирали в то время, когда услышала пение юноши на рыночной площади, она позвала их с берега лагуны, где они по своему обыкновению играли, и сказала им просто: «Ваш отец – сам Акулий бог. Пора вам об этом знать».

Многие годы она представляла себе этот момент и, как ей казалось, предугадала все возможные реакции детей на ее слова. Удивление, благоговение, гордость, страх (ведь есть много сказок о том, как боги пожирают своих детей)… даже смех и недоверие – она давно уже была готова ко всему этому. Но ей никогда не приходило в голову, что и Киауэ, и Кокинья могут разгневаться на отца за то, что он – как им казалось – бросил свою семью и удостаивал детей лишь взгляда раз в год, когда являлся на остров за ежегодной жертвенной козой. Киауэ крикнул ветру: