И он не ошибся в своих вполне основательных упованиях. Без ясновидения и прогностики. Когда они с Настей подъехали к нему на квартиру, кухня сияла белоснежной чистотой и лако-красочной свежестью.

«Диос Омнипотенте!»

Тем часом хмурые, угрюмые и трезвые работяги, вчера содружно бросившие пить-курить, уныло дожидались тороватого хозяина и премиальной оплаты за сверхурочную ударную работу. Сполна получив ожидаемое чистоганом, трудоголики нисколько не повеселели, но грустно и печально, сверхъестественно двинулись крепить звукоизолирующие панели и подвесные потолки, клеить обои и ламинировать полы.

«М-да… веселие Белой Руси есть пити и курити в рабочее время… Молись и трудись, рабочий класс депрессивный!»

Сделав соответствующий мысленный комментарий, рыцарь Филипп, естественно, списал этакое невероятное трудовое подвижничество и невозможную пролетарскую трезвость на разнос, позавчера устроенный «этим ханурикам и ханыгам», его нежно любимой девушкой. Настя комплименты приняла как должное, ничему не удивилась и на глазах поскучнела, едва грузчики стали носить по графику прибывшие ящики-коробки с кухонной мебелью и утварью.

«Грустят наши женщины на кухарне, в поварне».

Вероятно, подобно большинству женщин, Настя полагает свою воображаемую практическую сметку заурядным привычным чудом. В то же время прилежащие, достойные удивления и восхищения поварские и домохозяйственные труды почитает, если не религиозным подвигом, то уж точно ежедневной жертвой, приносимой ею на семейный алтарь во имя мужа и детей.

Заметим, мои благочестные читатели. При всем при том вовсе не имеет значения, располагает ли в данный момент женщина надлежащими кумирами, ларами, идолами и пенатами. Потому как почти каждая рассчитывает ими, болванами, когда-нибудь обзавестись, дабы было от кого требовать конкретной компенсации за оказанное языческое поклонение.

«Ох мне! Творят женщины из нас, мужчин, идолов-болванов. А чуть что не так, хрясь кумиру по морде чайником. Почему, подлец, хлеб мой насущный не дал мне днесь?»

В природном женском язычестве и в суеверной матриархальной практичности, далеко отстающей от подлинного апофатического понимания религиозности, Филипп Ирнеев не видел чего-либо чрезмерно богопротивного:

«Истинная вера, она для мужей. К ним да прилепятся жены маловерующие и духом слабые!»

К дамской мирской приземленной и обрядовой религиозности рыцарь Филипп относился снисходительно. Он вовсе не считал женщину бездуховным сосудом зла и не обвинял ее по-иеговистски в первородном грехе:

«Зачем возлагать на женщин в миру библейски-мифическую и аллегорическую вину, если они реально грешат материалистическими предрассудками, натуральными суевериями? На том стоят и не могут иначе…»