— Нет. Нет, — вырывается у Уэнделла. — Нет. Не вижу. Не. Вижу. Этого. — Он наклоняет голову и возобновляет попытки вставить батарейки в бумажную трубку.

Тень мужчины падает на Уэнделла, но тот отказывается поднимать голову.

— Привет, незнакомец, — здоровается мужчина.

Уэнделл по-прежнему не поднимает головы.

— Меня зовут Паркус. В этих местах я представляю закон. Как тебя зовут?

Уэнделл не отвечает, если не принимать за ответ бессвязные звуки, срывающиеся со слюнявых губ.

— Я спросил твое имя.

— Уэн, — отвечает наш давний знакомец (не можем же мы назвать его другом), не поднимая головы. — Уэн. Делл. Гри… Грин. Я… я… я…

— Не торопись. — В голосе Паркуса слышится сочувствие. — Я могу подождать, пока ты соберешься с мыслями.

— Я… газетный ястреб!

— О? Вот, значит, ты кто? — Паркус нависает над ним, Уэнделл вжимается в податливую стену госпиталя. — Да, это что-то новенькое. Вот что я тебе скажу, я видел ястребов-рыболовов, я видел красноплечих ястребов, я видел серых ястребов, но ты мой первый газетный ястреб.

Уэнделл поднимает голову, быстро-быстро моргает.

Одна голова попугая, сидящего на левом плече Паркуса, говорит:

— Бог — это любовь.

— Пойди оттрахай свою мать, — тут же подает голос вторая голова.

— Все должны искать реку жизни, — первая.

— Пососи мой член, — вторая.

— Мы растем навстречу Богу, — первая.

— Обоссысь, — вторая.

Головы говорят друг за другом, не перебивая, даже тембр голоса и интонации у них одинаковые. Уэнделл еще подается назад и возобновляет прерванное занятие: вставляет батарейки в бумажную трубку, которая в его руке изогнулась, а верхние слои разбухли от пота.