Как можно бережнее сняв с шеи Автарха цепочку, я откупорил флакончик, проглотил снадобье, окинул взглядом короткий острый клинок и сделал что надлежало.

Исполнив все как приказано, я с головы до пят укрыл его тело его же собственным шафрановым халатом, а опустевший флакончик повесил себе на шею. Воздействие снадобья, как он и предупреждал, оказалось просто-таки сокрушительным. Ты, мой читатель, вероятнее всего, проживший всю жизнь только с одним сознанием, наверняка не сумеешь даже вообразить, каково приходится обладателю двух или трех, а уж тем более – сотен. Продолжив жизнь во мне, все они радовались новой жизни каждый на свой лад. Вновь ожил и мертвый Автарх, чье лицо я только что своими руками обратил в алое месиво. Отныне глаза и руки мои принадлежали ему, а я постиг уклад жизни пчел в ульях дворцовой пасеки – всю божественность этих созданий, по повелению солнца летящих каждое утро за златом, в изобилии порождаемым Урд. Известен мне стал и его путь к Трону Феникса, и путь к звездам, и дорога назад. Сделавшийся моим, его разум переполнил мой сокровенными знаниями, о существовании коих я прежде даже не подозревал, а также всем, что привнесли в его разум другие. Явленный мир, мир объективных явлений, выцвел, поблек, словно рисунок на песке, над которым со стоном пронесся залетный ветер. Пожалуй, сосредоточиться на нем я не смог бы даже при всем желании, а мне этого ничуть не хотелось.

Ткань шатра, ставшего нам тюрьмой, тоже поблекла, из черной сделалась сизой, сходящиеся к вершине углы закружились, замелькали, словно призмы в калейдоскопе, а я, сам того не сознавая, упал, рухнул рядом с телом предшественника, и все мои попытки подняться обернулись не более чем хлопками ладоней оземь.

Долго ли я пролежал так? Даже не знаю. Нож – ныне (по-прежнему) принадлежащий мне – я вытер и спрятал точно так же, как он. В этот момент я словно воочию увидел себя самого – многие дюжины образов, силуэтов, наложенных один на другой, одновременно рассекающих стену шатра и ускользающих в ночь. И Севериан, и Текла, и мириады других – из плена бежали все. Картина оказалась столь яркой, что мне то и дело чудилось, будто все это происходит взаправду, но вместо того, чтоб бежать меж деревьев, огибая усталых, спящих без просыпу асциан, я снова и снова оказывался в знакомом шатре, на земле, рядом с безжизненным телом под шафраново-желтым халатом.

Чьи-то руки крепко сжали мои. Заподозрив, что за мною вернулись офицеры с хлыстами, я кое-как разлепил веки и попытался подняться, прежде чем меня начнут бить. Увы, перед глазами чередой, словно картины, сменяющие одна другую в руках хозяина дешевой галереи, замелькали сотни разрозненных образов, всплывших из недр памяти: состязание бегунов, уходящие ввысь трубы органа, чертеж из множества линий с метками на пересечениях, дама в карете…