– А когда он это сделал, – спросил Дж. П. Мод, коронер, проводивший дознание, – вы по его манере или выражению лица могли заподозрить, каковы могут быть его истинные намерения?

– Ну, конечно же нет! – ответил мистер Солниц. – Я счел само собой разумеющимся, что он идет в «комнату для мальчиков».

Траектория ЭОС по орбите всегда пролегает над экватором и имеет перигей приблизительно в сто тридцать миль и апогей – в сто сорок. Иными словами, небесный курс, которым двигался ЭОС и который привел Генри Диккенса к гибели, был заранее известен. А потому то, что он увидел и что в конечном итоге побудило его к подобному поступку, невозможно объяснить тем, что судно случайно оказалось в неизведанном секторе околоземного пространства. А, кроме того, все экскурсанты – за вычетом мистера Солница – считали и по сей день считают, что он вообще ничего не мог увидеть.

– Да боже ты мой, – заметила позднее Дженнифер Гросси, симпатичная юная девушка, занимавшая место прямо перед ним, – там вообще не на что было смотреть! Только уйма дурацких звезд, надоевшая Луна и огромная старушка Земля! Если бы там что-то было, я бы тоже увидела!

Ее мнение, пусть и не способ его выражения, оказалось типичным для всех экскурсантов до, во время и после дознания – опять же за вычетом мнения мистера Солница.

От последнего нам известно, что за временной промежуток чуть менее полутора витков, когда он имел возможность наблюдать за своим соседом, Диккенс ни на секунду не отвел глаз от окна, но каждые четверть часа или около того поворачивал голову на сорок пять градусов – предположительно, чтобы размять затекшую шею. А когда мистер Солниц привлек его внимание к особенно красивому виду на Гималаи в начале второго витка, то в ответ услышал лишь сварливое ворчание: «В тудыть долбаные Гималаи! В тудыть долбаную Землю!»

Вполне понятно, что больше мистер Солниц не предпринимал попыток завязать беседу.

– Мне и незачем было, – заявил он в ходе допроса, – поскольку вскоре после этой вспышки Диккенс завел сбивчивую беседу с самим собой. В его бормотании сплелись языки всего лингвистического спектра – или так показалось на мой непросвещенный слух. Я, конечно, владею азами латыни и французского, кои изучал в студенческой юности, но мое понимание ограничивалось лишь теми частями его монолога, которые он произносил на английском. Однажды на этом языке он произнес: «Я мог бы поклясться, что трон побольше!» А в другом случае он сказал: «Ленивые подонки в помойку все превратили. Вот они у меня попляшут! Помяните мое слово, когда я возьмусь за дело, они у меня попляшут!» А в третьем: «Готов поспорить, он удивится, увидев меня после стольких лет! Как снег на голову… ха-ха! На космическую эру он и не рассчитывал… Посмотрим, кто кого на сей раз выставит!»