Вот ведь, никогда не думал, даже не мог предположить, что своё сорокалетие буду встречать кружкой сока на «троне» из черепов, один, в другом мире. Это было очень странное чувство. Очень странное. От того я и выглядел уныло, а взгляд, устремлённый на закатное солнце — задумчивым.

В такие моменты, помимо воли, лезут в голову разные мысли философского порядка. О бренности земного существования, о тщетности любых усилий, о бесцельной суетности бытия. О Смысле Жизни и его отсутствии…

За такими мыслями я и задремал прямо там, где сидел, одновременно с тем, как погас последний лучик солнца, а само оно окончательно скрылось за горизонтом, погрузив долину в мягкий ночной мрак. Не было в этот раз ни сил, ни желания спускаться (а «трон» получился весьма массивный, высокий и громоздкий, залезть или слезть с него — та ещё задачка), обустраиваться на ночлег... Тем более, что ночи тёплые, да и простудные заболевания Герою двадцать первого уровня уже не грозят в принципе.

Дрема отличается от полноценного сна тем, что она до последнего сохраняет хоть какую-то связь с реальностью, тогда как сон — это уже совершенно независимый мир со своей независимой но странно-целостной логикой, законами, обстановкой.

Я же задремал. От того, особых изменений в окружающей обстановке и не заметил. Просто она как-то слегка поблекла и несколько размылась, приобретя черты и свойства некоторой нереальности.

Почему-то появилась моя первая жена, которую я уже лет двадцать не видел. Даже и не знаю, как она нынче жива-здорова. Где, чем и как живёт. Вышла ли за муж повторно, завела ли детей… Как-то я о ней вообще ничего не знаю. В тот момент, когда мне дали на подпись документы о разводе, я вычеркнул эту женщину из своих мыслей и своей жизни.

А вот сейчас она вышла из-за ближайшего дерева именно такая, какой я её помнил. Только, почему-то одета была в белое, но не свадебное платье, хотя раньше, сколько я её вообще знал, белое не носила. Считала, что оно её полнит.

— Здравствуй, Иван, — мягко сказала она. Мягко и совсем не свойственно той женщине, которую я помнил и когда-то знал. Не свойственна ей была мягкость ни в речи, ни в поступках.

— Здравствуй, — осторожно ответил я. Чем хороша дремота, тем, что ты не удивляешься ничему. Воспринимаешь, как должное, что бы ни происходило. Как-то реагируешь, что-то делаешь, говоришь, но не удивляешься.

— И как тебе, в новом мире? — так же мягко спросила она, да ещё и улыбнулась. Улыбка… у меня неприятно заныло в груди от неё. Ведь это была не та улыбка. Не та, в которую я, будучи совсем ещё мальчишкой, влюбился годы назад. Не та улыбка, что перехватывала когда-то дыхание. Не та. Другая. Даже не похожая. То самое лицо с совершенно не такой, чужой, не её улыбкой… Дикое сочетание. Но дремота накладывает свой отпечаток: удивления не вызвало и это тоже.