Я понял, что нужно за что-то держаться. Закрыть глаза, закусить губу - увы, как и обычно в мозгобойке, тела я не чувствовал совершенно, но знал, помнил, как это делается - и вцепиться единственным мне доступным способом, воспоминаниями, во что-то крепкое и нерушимое. Всё равно во что, лишь держаться, не чувствовать, как некогда единый дух расползается подобно мокрой газете на куски, разрывается, смытый в унитаз.

  Песню какую спеть, что ли? Нет. Это сейчас не поможет.

  И тогда вспыхнул свет, не яркий, как я ожидал, обычный. Дневной. Судя по тусклоте, на дворе стояла зима, в наших краях так мутно-белёсо бывает только к концу года.

  И... Теперь у меня было тело, вполне себе живое и настоящее. Я поднялся, оглядываясь, ощупал себя и застыл. Нет, я прекрасно понимал, кем на самом деле являюсь, никто не отключал мне память, я мог продиктовать по памяти паспортные данные, включая код подразделения, или спеть песенку, навсегда заученную в детском саду - такие воспоминания въедаются навсегда, круче первой любви или высшей математики.

  Но при этом я был девушкой. Судя по избытку сил, неуёмной какой-то энергии, постоянному порыву - довольно юной. И я (она? мы?) был солдатом, точнее говоря, рядовым бойцом рабоче-крестьянской Красной армии, заброшенным в эти Богом и людьми забытые места, чтобы выполнить приказ Ставки Верховного Главнокомандования и лично Иосифа Виссарионовича Сталина.

  О-фи-геть... Я и книги-то о попаданцах ненавижу за их повторяющуюся глупость, а тут такой поворот судьбы. И холодно ещё так. И навозом воняет - мама не горюй.

  - Офигеть, - повторил я вслух. Голос, конечно, хрипловат, не оперное сопрано, но, несомненно, девичий. Ощущение не из приятных. Я по-другому стоял, чем привычно, по-другому двигался: пришлось, шурша чем-то на полу, сделать на пробу пару шагов вперёд-назад.