Это уже Маша. Или Таня. Или царица небесная, возлюбленная Господом...

  Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь; помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна! Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя Предстательницы, ни благия Утешительницы, токмо Тебе, о Богомати! Яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь.

  Грузовик ударился во что-то массивное, кузов перекосило так, что даже я почувствовал, как катится в сторону моё бесчувственное тело. Что-то глухо брякнуло, раздались хлопки дверей.

  - Чего вы тут? Ох ты ж, бляха-муха... - рявкнул было Клим, но к концу фразы понизил голос. Я слышал его. Слышал тяжёлое дыхание и чей-то тихий-тихий, на пределе слышимости, плач, словно вдали жаловался на свою тоску и одиночество бездомный котёнок.

  Открыл наконец-то глаза и увидел - совсем рядом с собой, и пары десятка сантиметров не было - мёртвый взгляд Тани. Она лежала и смотрела куда-то в вечность, из угла глаза начала было сползать слезинка, да так и застыла, убоявшись смерти, не решаясь падать дальше.

  - Как же... - всхлипнула Маша. - Как же так...