Он в тот же день собрался и отправился в дорогу (однако же, все-таки после посещения аптеки, прихватив с собой адского зелья). На середине пути Эдмунда посетила мысль, что было бы лучше сперва послать телеграмму, быть может, его присутствие на самом деле и не требовалось… Но он тут же с негодованием отмел это недостойное соображение. И Вивиана, и Ретт были не из тех, кто стал бы писать ему истерические послания, изрядно преувеличивающие значимость ситуации. По счастью, Эдмунд сам осознавал, отчего ищет повод вернуться в столицу с полдороги — в пути морфий кончился, его начал терзать наркотический голод. В почтовой карете было несладко, но и короткие остановки не давали Эдмунду отдыха. На половине пути он даже совершенно решил уже было если не вернуться, то, во всяком случае, не ехать дальше, но все же поднялся, превозмогая себя, и снова сел в карету. «О, мои грешные ноги, — подумал Эдмунд, — в вас больше разума, чем в голове! И куда больше сострадания!»

Однако в Ламтон-холл его гнали не только сострадание и чувство долга. Эдмунд никогда не был ни религиозен, ни скучен, в последние годы его нравственность сдерживала только лень, в более ранние — боязнь показаться смешным. Оттого он испробовал меньше, чем хотел бы, но его разум всегда пылал огнем неутоленных желаний, воспалявших душу. Вивиана же вполне закономерно стала целью всех его устремлений. Если бы она, однако же, сознательно преступала мораль, Эдмунд, возможно, не тосковал бы по ней так сильно, но ее поступки были продиктованы незнанием…

Нет, обрывал себя Эдмунд, не так уж она наивна. Но и он на самом деле не отвернулся бы от нее при очень и очень многих вскрывшихся обстоятельствах. Что бы ни было причиной ее дурного воспитания, Вивиана оставалась желанной.

В свое имение молодой хозяин приехал через три дня. Стояло позднее утро, по земле стелился туман, но воздух уже был чистым и теплым. Эдмунд ступил на мощеную дорожку и с удовольствием потянулся. Он доехал от ближайшей станции, где его высадил почтовый дилижанс, на своей карете — молодой хозяин все-таки послал в Ламтон-холл известие о своем прибытии, и слуга ждал его.

Ждал его и Ретт. Он стоял на крыльце, напряженно сцепив большие руки в замок, однако при том лицо его было светло. Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Ах, Эдмунд приехал! — раздался сверху голос Вивианы. Эдмунд поднял голову и увидел, что она стоит, высунувшись из окна почти по пояс. И эта ее никуда не девшаяся дикость — фамильярное обращение, вольное поведение, распущенные волосы… все это осознанием прокатилось, как горячая вода, от макушки до ног Эдмунда, сначала согревая, затем охлаждая на ветру.