— И тоскую до сих пор, — признался Шелк.

— Не стыдись этого чувства, патера. Никто не должен стыдиться любви.

Майтера Мрамор замолкла, собираясь с мыслями; функция быстрого поиска снова работала, и она наслаждалась этим.

— Я собираюсь сказать, что нас, сивилл, было три. Майтера Мята была самой молодой и красивой, но настолько робкой, что убегала от тебя всегда, когда могла. Когда не могла, она почти всегда молчала. Быть может, она догадывалась о том, что произошло со мной много лет назад. Иногда я думала об этом, тем более что ты был такой же молодой и красивый, как и сейчас.

Шелк хотел было задать вопрос, но передумал.

— Патера, я не сказала тебе, кто был отцом Кровинки. Я никогда не говорила никому и не скажу сейчас. Но я скажу тебе кое-что другое. Он так и не узнал. Не думаю, что он даже подозревал.

Шелк вдохнул холодный чистый воздух, лившийся из окна.

— Прошлой ночью я спал с женщиной, майтера. С Гиацинт, той самой женщиной, о которой спрашивал Кровь.

— Жаль, что ты рассказал мне об этом.

— Я хотел. Я хотел — и я все еще очень хочу — рассказать людям, которые не знают, хотя очень много людей уже знают. Например, Его Святейшество, мастер Меченос и генералиссимус Узик.

— И я. — Палец майтеры Мрамор стукнул через одежду по металлической груди. — Я знала. Или, скорее, догадалась, как и все, и хочу, чтобы ты оставил все как есть. Кое-что невозможно поправить, сколько об этом ни говори.

Орев оторвался от изучения лица Фелксиопы и похвалил майтеру Мрамор:

— Умн дев!

— Нас, сивилл, было три, как я и сказала тебе. Но майтера Мята была не для тебя, так что я единственная, кто оставалась. Я была старой. Не думаю, что ты догадывался, насколько я была старой. Мои лица исчезли задолго до того, как ты родился. Ты никогда не осознавал, что их нет, верно?

— О чем ты говоришь, майтера? Твое лицо там, где должно быть. Я гляжу на него.

— Это? — она побарабанила по нему пальцами, быстрое металлическое тап-тап-тап. — На самом деле это моя лицевая панель. Когда-то у меня было лицо, как у тебя. Я бы сказала, как у Георгин, но она была до тебя. Как у Ворсянки или Крапивы, и в него были вставлены маленькие кусочки альнико[12], которые позволяли мне по-настоящему улыбаться или хмуриться, когда я двигала их при помощи катушек под щеками. Но все исчезло, за исключением катушек.

— Это замечательное лицо, — настойчиво сказал Шелк, — потому что оно твое.

— Мое другое лицо, а это — нет, и твое собственное показывало это каждый раз, когда ты видел его. Я ненавидела его, а ты ненавидел мою ненависть и обращался ко мне, чтобы скрасить свое одиночество. Но мы были намного более похожи, чем ты думаешь, хотя мне никогда не были интересны машины, вроде этой. Я никогда не считала их людьми, и неважно сколько раз они говорили, что они — люди. А сейчас я только сообщение, записанное на крошечных золотых штуковинах, которые ты видишь на картах. Но я — все еще я, личность, потому что всегда была.