Дернувшись пару раз, на третий он понял, что вырваться силой не получится и лучше замереть на время. Нужно хотя бы обуздать накативший ужас. Не то сердце просто развалится на части, как перегретый мотор.

— Деримович? — прозвучал как будто знакомый ему голос.

— Деримович, — подтвердил он, удивляясь произносимым звукам: Д-е-р-и-м-о-в-и-ч. Искаженный, но при этом несомненно его голос немного успокоил Ромку. Сердце перестало рваться из груди, дыхание обрело ритм.

— Я Молоховский, помнишь? — спросил голос, и какая-то смутная тень закачалась перед Романом.

— Ну да, только ты же вроде того, — с неведомым ему до сих пор стеснением сказал Роман.

— Да я знаю, что того, — подтвердил голос. — Ты скажи, меня там нормально, ну, проводили, в общем?

— Ну да, по «ящику» даже показывали. Три тысячи, пешая процессия, гроб от братьев Лючиано, катафалк «Майбах». Лафета единственно не хватало. А так все по вышаку[236].

Молоховский почему-то ничего не сказал в ответ. Ромка прислушался и через мгновение различил в хаосе звуков всхлипывание. Он плакал, этот вип-покойник.

От счастья, наверное.

— Ты знаешь, это все туфта, — сказал Молоховский, пытаясь сохранить ровный тон. — Не ведись, главное, для них ты… — И речь плененного стеной банкира неожиданно прервалась. Темная на темном тень его вспорхнула, и на ее месте возникла другая, более отчетливая. Да это же Данко «мертвой стены». И дыра у него на месте. На том, где сердцу положено быть.

— Дуркует, ишак, — сказал Данко. — Наш ты теперь, земляной. Будешь норки грызть. Погляди, здесь их сколько.

— Не вижу я норок, темно, — как можно толерантнее возразил Деримович.

— Да, темновато будет, — согласился Данко, — но мы ж не пиявки бессердечные, правда? — провокационно спросил этот боец с дырой в груди.

Роман молчал, помня главную заповедь — не вестись.

— Правда, я тебе говорю? — В голосе сердечного бессердечника появились нотки угрозы.

— А какая из двух? — нашелся Деримович.

Контрвопрос, судя по всему, загнал вопрошающего в тупик.

Данко тяжело засопел, замялся, но так ничего и не ответил.

Вместо ответа он выудил из-под шинельной полы дрожащий на ладони кусок окровавленного мяса. Мясо было странным, оно не только пульсировало в руках Данко, но еще и переливалось всеми оттенками красного света. Судя по всему, это и было его вырванное сердце.

Светило оно довольно ярко, если понятие «светило» вообще уместно по отношению к земным недрам. Скорее просвечивало наподобие томографа, выявляя пространственную картину в рубиновых тонах. А о том, что освещаемое сердцем-фонарем пространство было не пустым, свидетельствовали разные объекты, как будто подвешенные в полупрозрачной красноватой мгле. Мглой, наверное, флюоресцировала сама курганная земля. А то, что висело в ней, было инородными включениями, среди которых встречались камни, осколки снарядов, целые эскадрильи пуль, металлические части автоматов и пулеметов и, наконец, странные плоские предметы в форме кругов, трапеций и звезд разных размеров. С одного из таких предметов и раздался чуть поддернутый грассирующим фальцетом голос: