Но моя мама никогда не умела ждать.
— Прошу прощения? Прошу прощения? — она постукивала скульптурным ногтем по динамику связи. Я знала, что она была расстроена, потому что никогда не делала ничего, что могло бы повредить ее ярко-красный лак. — Не могли бы вы сказать нам, что происходит?
— Они нам скоро ответят, милая, — мягко напомнил ей папа.
Он был спокойным, сильным — тот, кто научил меня бросать мяч, заботится обо мне, хотя я не такая крепкая, как другие дети. Он говорил, что сейчас я немного отставала, но однажды я их всех обгоню. Он говорил, что дети, которым приходится работать немного усерднее, всегда выигрывают больше всего. И я ему верила.
Он никогда не давал мне повода ему не верить.
— Я не могу в это поверить, — шипела моя мать себе под нос. — Разве они не знают, кто мы?
Она возмущалась — не ради меня, а просто ради того, чтобы возмутиться. Это был ее любимый голос. У моей матери было много голосов; она носит много шляп. Ее работа — звучать убедительно, и почти все ей верили.
Я просто хотела ей верить.
— Нет, я не успокоюсь! — завизжала она, когда мой отец снова заговорил тихо. — Моя малышка страдает, и эта ужасная женщина держит нас на паузе! Взгляни на нее, на мою бедную маленькую Шарлиз…
Я слышала беспокойство, но не видела его. Ее лицо было гладким, как стекло — красивое, неотражающее стекло. Блеск свежевымытого окна.
Я видела прямо сквозь нее.
— Сэр? — из динамика раздался женский голос.
— Вовремя! — сказала моя мать.
Отец опустил руку ей на плечо. Ему было разрешено прикасаться к ней: они женаты и жили в уединении собственного дома. Но трогать на публике было неприлично, да и при мне они редко касались друг друга.
Что-то было не так.
— Да, мэм, мы все еще здесь. Что мы можем сделать? — сказал он.
— Ну, по нашим оценкам, ваша дочь нуждается в немедленной помощи. Я посылаю фургон к вам…
— Двадцать семь, Тришейд Драйв, Рубин, — быстро сказал папа.
На другом конце возникла пауза. И женщина ответила:
— Да, сэр, мы знаем. Фургон будет через пять минут. Пожалуйста, убедитесь, что ваша дорога свободна.