Значит первый ключ – гипноз.

Или, как сказал "денди" из Нью-Йорка, мой внутренний враг.

– И вот ещё что, – ворвался в мой анализаторский процесс Евгений Егорович, в свою очередь резюмируя наш сеанс. – Я впервые столкнулся, что бы у кого-то было настолько нелинейное восприятие времени. Вы словно скакали через события то вперёд, то назад.

– А разве под гипнозом не так должно быть? – бить вопросом на вопрос тактика не ахти какая, но не рассказывать же ему про ежедневник. – Как будто во сне и всё такое?

– Нет, ни в коем случае! Даже наоборот, во сне наше сознание выстраивает последовательное повествование происходящего, какими бы абсурдными образы не были и какими бы они не были противоречивыми по смыслу. Если есть полёт, то обязательно должен быть и отрыв от земли. Ну или прыжок в бездну. Наш разум не отделим от тела, а тело это обязательное и основополагающее условие восприятия. Мир для нас – это быстрая смена фотографий, которые делает мозг. Фотография за фотографией, снимок за снимком. Бесконечное течение "фиксаций" пространства вокруг и собственных ощущений, идущее строго по одному направлению – из прошлого в будущее, где настоящее, лишь квантовая секунда реального "я-здесь-сейчас".

– Сколько вам лет, Евгений Егорович?

– Сорок девять.

– Ну неужели вы за всю свою практику не встречали подобного?

– Нет. С таким я сталкиваюсь впервые.

– Значит, я уникум!

– Боюсь вас огорчить, – вставая со стула произнёс он. – Это не особенность. Это синдром.

Неспешной походкой, словно боялся кого-то спугнуть, он подошёл к своему столу и взял в руки телефон, не забыв при этом держать меня в поле зрения. Так-так, в воздухе резко запахло керосином, да не простым, а психиатрическим, с госпитализацией да таблеточками. Таблеточками невкусными и нацеленными сделать из меня безвольного овоща с липкой слюной до пола.

– И что за синдром? – тяну время вопросом, медленно доставая ежедневник. Главное не делать резких движений, а то чего доброго он меня вырубит для пущей безопасности окружающих, вдобавок изъяв книгу для тщательного обследования больного Александра Таимкина.

– Острой шизофрении.

– Ну что же, – склоняю голову в согласии. А что, если моя психика продырявлена как дуршлаг, способная лишь макароны и лучи солнца просеивать, то от чего мне быть здоровым? – Вполне может быть.

ШМЯК

– Александр? – вышла ко мне в коридор помощница Евгения Егоровича. – Проходите, пожалуйста, Евгений Егорович вас уже ожидает.

– Нет, спасибо. Сегодня я пожалуй воздержусь.

– Простите? – опешила бедолага, забыв снять с лица дежурную улыбку, от того выглядя ещё нелепее. – Не поняла.