По мне, так политическое устройство Лигирийской империи было как образец идеального государства. И не зря аристократы Вангора желали присоединения к империи. Кроме культуры, их привлекло то, что империя положила конец беспределу лесных эльфаров, чего нельзя было сказать о Вангорском королевстве. А сдерживало аристократов от открытого предательства ущемление прав дворян. Им приходилось мириться с вынужденным союзником, Вечным лесом. Но при таких друзьях врагов не надо.

Если бы Лигирийской империей не управлял Рок, я бы даже с радостью принял правление империи. Но жизнь поставила меня в противостояние с могущественным хранителем, и одному Создателю известно, почему он меня до сих пор где-нибудь по-тихому не пришиб. Сыны Творца имели необходимую информацию в таком объеме, в каком мне и не снилось, но не спешили ею делиться. А я не всегда знал, о чем надо спросить.

За размышлениями я незаметно переместился в верхние планы бытия в Граднагоре и, видимо, попал на оккультное жертвоприношение моего боевого страуса-динозавра в исполнении троицы «воскресших» иллюзий. Рострум, Мастер и Мессир, что каким-то непостижимым для меня образом в мое отсутствие все тут не профукали, не проиграли в карты и как-то управляли его жителями, разделывали еще живого Птица.

За сим святотатством с интересом наблюдали Мата и три неразлучных брата: Велес, скотский бог, Торн, покровитель ремесленников, и Бортоломей, покровитель искусств. Я незаметно встал за их спиной и тоже стал смотреть. И чем больше я смотрел, тем больше понимал, что Авангур был прав. Эта четверка не могла жить вместе. У меня в центре города у памятника великому и страхолюдному Худжгарху горел по прихоти этой самой троицы «вечный» огонь. На нем два обалдуя пытались зажарить моего боевого «коня». Третий, а это был, как обычно, несчастный Рострум, безголовый бродил по площади и искал свою бестолковую башку. Птиц лишился перьев и был связан ремнями. Устав бороться за свою жизнь, он слабо отбивался спутанными ногами. Мастер и Мессир, побитые, окровавленные и сильно разозленные, намеривались его разделать. Они ходили вокруг ощипанного Птица и примерялись к его шее. Но Птиц, зная, какая участь его ждет, обедом быть не хотел и брыкался.

— Эй! — крикнул я. — А ну, отпустили моего «боевого коня»! Кто вам позволил делать из него шашлык?

Мата вздрогнула и обернулась. Братья разочарованно посмотрели на замерших обалдуев, а потом на меня.

— Командор, да этот конь воскресает на следующий день и будет ловить этих дуралеев по одному и сжирать. Это так смешно… — проворчал Торн.