Тут в двери постучали, и я издала горестный возглас, потому что такое начало не предвещало спокойного вечера.

Виро немедленно скрылся с глаз долой – перед визитерами он показывался только в плаще, полностью скрывавшем его физиономию; я говорила любопытствующим, что это мой кузен, пострадавший от увлеченности алхимией. Верили ли мне или нет, сказать сложно, но пока что вопросов к таинственному кузену у местных властей не появлялось.

Я поковыляла к двери – давали о себе знать поврежденная на прошлой неделе спина и изрядно ушибленный копчик.

За дверью обнаружился некто в дорожном плаще, замызганном и неаккуратно заштопанном. Капюшон был опущен так низко, что становилось ясно – это тоже своего рода кузен, пострадавший от алхимии, сиречь человек, не желающий, чтобы его лицо видели. Даже те, кто приходил за двусмысленными зельями, кутались не так тщательно.

– Чем могу помочь? – с подозрением спросила я, вполне выразительно подразумевая: "Ничем помочь не могу".

– Было бы в высшей степени любезно с вашей стороны возместить мне все убытки, – заявил неизвестный, нахально потеснив меня в сторону и распространяя вокруг себя хмельной дух. – И для начала предоставить плотный ужин. Сардельки с тушеной капустой меня бы устроили. И, разумеется, бутылка вина – это принципиальный пункт моих требований!

С одной стороны, заявить подобное могло множество людей – кому же промозглым зимним вечером придется не по нраву сытный ужин и вино? С другой – немногие знакомые мне люди отличались такой бесцеремонностью и прямолинейностью, и я ощутила неясные подозрения, которым суждено было подтвердиться спустя минуту-другую.

Незваный гость, даже не подумав вытереть грязную обувь о коврик, уже устроился в кресле и снял капюшон, отшвырнув свою дорожную сумку в сторону, едва не зашибив при этом пару-тройку котов.

– Магистр Виктредис! – воскликнула я, с удивлением рассматривая своего бывшего хозяина.

Виктредис сильно изменился за прошедшее время. Его лысина стала куда как значительнее, а лицо приобрело несвойственное ему ранее выражение лихости и нахальства. Я вынуждена была признать, что беспутная жизнь пошла беглому поместному чародею на пользу. Если ранее он был уныл, как переваренная овсянка, то теперь во всей его тощей фигуре чувствовалась уверенность в себе и вкус к жизни – пусть даже и испорченный донельзя. Унылый мизантроп превратился в мизантропа-авантюриста, к тому же, определенно пьющего в ущерб здоровью и спокойной жизни.

Я приготовилась дать отпор, так как мой опыт подсказывал – беглый поместный чародей пришел сюда пытать счастья, не найдя другого места для зимовья. Холодная пора в Эпфельредде отличалась суровостью, и всякий бедовый человек старался в преддверии морозов забиться в теплый угол, усмирив до поры до времени страсть к приключениям и разгульной жизни.