Одновременно с этим грянул туш, что дало мне несколько лишних мгновений, чтобы прийти в себя.

Нет, я не был ни распорядителем, ни ведущим шоу — эту почётную, но хлопотную обязанность взял на себя, как и обещал, мой друг Розарио.

Мне только и нужно было, что объявить конкурс красоты открытым.

Но... Взбегая по ступеням на сцену, я СОВЕРШЕННО не представлял, что это такое: стоять в одиночестве перед многотысячной толпой. Которая жадно пожирает тебя глазами, ловит каждое твоё слово и готова буквально ВЗОРВАТЬСЯ криками и аплодисментами по первому твоему требованию.

Я широко развёл руки — толпа испустила единый вздох. Над проспектом пронёсся порыв ветра — настолько сильным и слаженным был этот порыв.

— ДАМЫ И ГОСПОДА! — сказал я, и голос, усиленный магическим микрофоном, разнёсся, как мне показалось, над всем городом. — МЫ НАЧИНАЕМ.

И только сейчас заметил, что моё лицо, крупнейшим из возможных планов, транслируется на гигантский экран.

Но смущаться, заикаться и испытывать страх мне было некогда: гости собрались. И они жаждут увидеть шоу.

В общем и целом я держался неплохо. Ну, во всяком случае, я сам так считаю. А ещё мне об этом говорили — самые разные э... люди.

Я-то думал, что буду незаметным, эдаким серым кардиналом, управляющим конкурсом из-за кулис.

Но всё вышло иначе. Розарио буквально ВТОЛКНУЛ меня в центр событий. Лола, разумеется, его поддержала.

— Если уж мне придётся расхаживать в чём мать родила перед гигантской толпой, то ты, Оторва, ТОЧНО сможешь постоять на сцене ОДЕТЫМ, — сказала она.

Насчёт "в чём мать родила" она немножко преувеличила — или преуменьшила, если уж на то пошло. Как и обещал, Розарио раздобыл для всех конкурсантов "фиговые листики". А точнее, купальники — крошечные лоскутки разноцветной ткани, у каждого участника — своего цвета.