Пока же я, утомившись, прервал тренировку и стал поглядывать за окно, где пейзаж кардинально изменился. Украшенные лепниной особняки сменились обветшалыми трехэтажками с облупившимися фасадами, с трещинами в стенах и окнами, кои практически все оказались закрыты рассохшимися ставнями или заколочены досками. Брусчатка тоже пропала, уступив место разбитой, ухабистой дороге. Автомобиль ехал по ней, скрипя всем чем можно, а позади нас с громким лаем бежали лохматые худые псы.

— Это и есть Горелка? — спросил я у примолкшего шофера, сосредоточено объезжающего ямы с мутными помоями.

— Угу, ваше благородие.

— Почему это место так называется? — уточнил я, заметив парочку местных жителей. Лица осунувшиеся, волосы всклокочены, потрёпанная одежда в прорехах, а взгляды отупели от тяжёлой жизни.

— Туточки мусор когда-то жгли со всего города, и мануфактура стояла, но потом, вместе с большущим пожаром, вся и вышла. Восстанавливать её не стали, а ентот район стали называть Горелка. Но мы уже, ваше благородие, практически проехали Горелку. Вон опосля того перекрёстка ужо Жёлтая речка начинается. Тама райончик полутшее будет.

Водитель не соврал. Район и впрямь оказался получше. Дома поопрятнее, улицы не испещряли помои, а в окнах четырехэтажек поблёскивали настоящие стёкла, пусть и мутные, и плохого качества. Однако Жёлтой речке было далеко до центра Петрограда.

— Дык, что прикажете дальше делать, ваше благородие? Так и поедем по ентой улице или чего? — спросил шофер, приоткрыл дверь и громко сплюнул.

— Подъезжай ко всем, кто выглядит адекватным. Мне надо кое-кого найти.

— Сделаю, сударь.

Прохожих в такой час оказалось немного, поскольку рабочий день ещё не кончился. Солнце только-только скрылось за покосившимися крышами. Однако нам всё же удалось наткнуться на нескольких местных, но никто из них не знал Кондратьева Максима Александровича, и даже описание примечательной внешности Рыжика ничего не дало. Но руки я не опустил, и вскоре мне улыбнулась удача. Возле крутого склона узкой, тихой речушки с желтоватой водой обнаружилась лавка старьёвщика. Перед ней с дохлой кошкой играла чумазая детвора, а сам старьёвщик, замшелый дедок, указал мне дом, где живёт человек, очень похожий по описанию на Кондратьева.

Я уселся обратно в таксомотор и сказал хмурому водителю, коему уже порядком поднадоели наши приключения:

— Восьмой дом отсюда. Поезжай.

— Как скажете, — устало сказал он и включил фары. Две жёлтые струи разогнали сумерки, а затем автомобиль двинулся по улице, вызывая жгучий интерес у местной детворы. Дети уже забыли о трупе кошки и с криками понеслись за машиной. Но через несколько домов отстали.