— Я совсем постарела, — сказала она горько.

— Прекрати, — ответил я. — Сколько тебе? Двадцать восемь?

— Или двадцать семь, — вздохнула она, трогая пальцем морщинки у глаз. — Было несколько очень тяжёлых лет, и я сбилась со счёта. Здесь никто не считает годы, зачем?

Анахита помассировала лицо, как будто пытаясь разгладить на нём следы времени.

— Это даже не средний возраст. У нас молодость считается до тридцати пяти.

— Здесь рожают в четырнадцать и умирают в сорок пять. Знаешь, Док, мне было плевать, как я выгляжу. Что у меня руки крестьянки, что кожу на лице состарили солнце и ветер. Вместо ухода за собой я ухаживала за козами. Я десять лет не красилась и не брила ноги. Зачем? Для кого? Я думала, что так и сдохну в иблисовом кыштаке.

— Это изменилось, Анахита, — напомнил я.

— Вот именно. Это изменилось, а я уже не смогу вернуть эти десять лет, которые у меня на лице.

— Уверен, немного косметики и уделённого себе времени всё исправят.

— Я ничего в этом не понимаю, — Анахита провела пальцем по морщинам на лбу. — Когда Петя меня бросил, мне было семнадцать, и я не нуждалась в косметике.

— Поговори со Змеямбой, она не всегда выглядела так молодо, но всегда выглядела хорошо.

— Женщина с ружьём? Кто она тебе? — спросила мать Нагмы напряжённым тоном.

— Друг.

— Просто друг?

— Старый хороший друг. Мы знакомы лет двадцать. Она пришла в команду вскоре после меня. Слон, я, потом Змеямба, потом все остальные. Первые лица первого состава.

— И вы не?..

— Любовники? Да, иногда. После того, как я овдовел. Змейса легко относится к сексу, для неё это ничего не значит.

Анахита недоверчиво покачала головой:

— Это всегда что-то значит… Шайтан, я же сбежала с чайником, да? Просто ты так помолодел, это меня слегка… Выбило из колеи.