Она прочла письмо ещё раз, швырнула на стол, вскочила и закружилась по комнате:
– Любит! Любит! Любит!
Широкая юбка Нюры поднялась коричневым кругом, задела стоящее на столе зеркало.
Оно громко упало на пол, но не разбилось.
– Ну вот. Никуда не годится, – раскрасневшаяся Нюра подхватила зеркало, – развеселилась как дура. Нюра-дура…
Она снова села на стул и поднесла зеркало к лицу.
На неё глянула знакомая миловидная девушка с маленьким носом, тонкими бровями и полными губами.
Глаза твои большие не дают покоя мне», – проговорила Нюра и засмеялась, – что он в моих глазах нашёл? Глаза как глаза. Прохода не дают! Вот чудак…
Она приблизила зеркало к лицу и стала внимательно рассматривать свои глаза.
Те же веки. Те же ресницы. Те же ярко-красные пятиконечные звёзды, вписанные в зеленоватые круги зрачков.
– Чудак, – улыбнулась Нюра и провела рукой по пылающей щеке.
В правом глазу на бело-голубоватой поверхности белка изгибалась крохотная розовая жилка, наползая извилистым хвостиком на нижний луч звезды.
«Ещё вчера лопнула, – подумала Нина, – а всё от чтения. Читаю по ночам как дура. Так совсем глаза ввалятся. Нюра-дура…»
На крейсере идёт политучёба. И в кубриках такая тишина, что слышат все, как пенные сугробы взбивает там, у берега волна. И крейсер мощный, как и вся эскадра, напоминает университет, готовящий талантливые кадры для будущих походов и побед. И каждый офицер, что накануне учил стрелять и край родной беречь, стоит сейчас, как лектор на трибуне, ведя о пятой пятилетке речь. Чтоб знали все, что защищают в море и почему нельзя смыкать ресниц на трудной вахте, в боевом дозоре, у запертых стальным замком границ!
Ключ от северных границ, хранившийся на крейсере «Алексей Косыгин», пришлось на время капитального ремонта перебазировать на атомную подлодку «Комсомолец».
Портовый кран медленно приподнял ключ и под звуки гимна понёс над головами замерших экипажей.