— Действительно, — как будто задумался император. — Вы спасли от позора мою дочь, пресекли заговор против меня... И в самом деле, чем же вы заслужили честь стоять на морозе рядом со мной?

Судя по прищуру, император сдерживал смех. Я тоже улыбнулся и развёл руками:

— Ну... это мой долг, как аристократа и гражданина своей страны.

— И я благодарю вас за то, что вы его исполнили, — кивнул император. — Моя благодарность вас не оставит, поверьте. И вот её часть — я хочу, чтобы вы узнали правду. Узнали её лично от меня.

— О чём же?

— О господине Иванове. Вы ведь читали его дневник?

Я молча посмотрел на императора. Тот снова улыбнулся:

— Если некто прикасался к некоей вещи даже неделю назад — я это почувствую. Немногие маги могут скрывать отпечатки ауры... Впрочем, вы, полагаю, скоро обучитесь этому искусству. Теперь, после моих слов.

Как и в разговорах с Платоном, у меня вдруг возникло ощущение, что император знает всё.

Знает, что я, едва успев дочитать дневник Рабиндраната и услышав в коридоре шаги представителя контрразведки, самым пошлым и дурацким образом сиганул в окно — едва успев прикрыть его за собой. Рассчитывал, что осматривать улицу этому человеку в голову не придёт, и не ошибся.

Я не удивился бы, даже если бы узнал, что император знает, кто я, откуда и как сюда попал. Хотя уж это наверняка было иллюзией.

— Если бы я говорил с чёрным магом, я бы начал с вознаграждения, — продолжил император. — Однако я с большим уважением отношусь к цвету вашей жемчужины. Поэтому начну — с правды. Господин Иванов не был моим сыном.

— Я и не думал, что...

Император покачал головой:

— Думали, Константин Александрович, думали. Верили или нет — дело другое, но мыслям не прикажешь. Я сам ненавидел себя, читая этот дневник.

Император повернулся и пошёл дальше по тропинке. Я двинулся за ним, держась рядом. В свете фонарей блестели, кружась, редкие снежинки.

— Моё знакомство с матерью господина Иванова было коротким и мимолётным, — проговорил император. — Уже тогда мне показалось, что она — женщина крайне неуравновешенная. Был в ней какой-то... надрыв. И, боюсь, знакомство со мной не пошло на пользу. Госпожа Иванова была... раздавлена — вот, пожалуй, правильное слово. Вы ведь знаете, какое впечатление производит моя сила. С вашего позволения, не буду прятаться за ложной скромностью.

— Понимаю, — просто сказал я.

— Я очень быстро забыл об этой женщине, — продолжил император. — Она же, по всей видимости — нет. Что-то повредилось в её голове настолько, что единственная мимолетная встреча — уж поверьте на слово, ни о какой любовной связи и речи идти не могло, — приравнялась в её фантазиях к рождённому от меня ребёнку. Несчастного господина Иванова, который впитал эту фантазию с материнским молоком, обвинять, по сути, не в чем. У него было полное право злиться на своего так называемого отца и считать себя обделённым.