«Радуется, — пришла мысль. — Со двора согнал, себе путь открыл».

Жене вместо прощания Семён сказал коротко:

— Смотри, ежели что — смертью убью.

— Семён Игнатьич! — стоном выдохнула Фроська. — Да я… ни в жизть!..

А Семёну вдруг весело стало и легко. Чёрта ль в них — старой жене да батьковой похоти, а сейчас впереди дорога, новые места, вольная жизнь. Хоть час, да мой, а там как господь положит.

Отправлялись обозом на осьми телегах с ездовыми и работниками: на передней подводе дядя Савел Губарев, за ним Игнашка Жариков — бедовый хлопчик, братья Коробовы — Тит да Потап, следом Гарасим Смирной, Митрий Павлов, Зинка Павлов тож, а последним — Семён на своей кобылке. В работниках шли Гришка Огурец да Ряха Микифоров — бывые стрельцы, грозившие в случае чего оборонить обоз от лихих людей. У Гришки для того и пищаль была припасена со всяким снарядом, а у Ряхи токмо ножик засапожный. Верховодить староста послал своего сына Василья. Отписи на него выправил, денег отсчитал четыре рубли с полтиною и пистолю дал немецкой работы с кремнёвым курком.

Помолились у Успенья и тронулись. Семён светел был, уезжал не оглянувшись, и ничто в душе не холонуло: а придётся ли домой воротиться?

До Волги-реки ехали не опасно — дорога хоженая, народ живёт смирный. В Царицыне стали сбиваться с другими чумаками и подряжать ратных людей для обороны от калмык и юртовых татар. Смета вышла по пятиалтынному с воза. Василий поморщился, да отдал. Без обороны ехать боязно, а на Гришку Огурца надежда плоха.

На дощаниках у Царицы-реки перегребли Волгу, а там уж, за Бакалдой, — пустая степь. Там, на полдень поворотя, и лежит великий маныч — солёное озеро Баскунчак.

Весной да в начале лета степью проезжать весело. Ветер шевелит ковыли, движет волнами. Жаворонок в синеве разливается — высоко, глазом не ухватишь. Стрепет над травами летит как пьяный, шатает из стороны в сторону. Байбак свистит у норы, предупреждает своих: мол, люди едут! Пустые телеги идут тряско — за день так наколотишься, земля неродной кажется. Вечерами возы ставятся в круг, волы и стреноженные лошади пасутся под охраной. Над кострами вешают татарские казаны, пшено в них сыплют не по-домашнему густо, щедро заправляют топлёным маслом. Разговоры у костра тоже дорожные — всё больше о дальних странах, будь они неладны!

Так-то незаметно добрались к солёным водам. На берегу острожек стоит, стрельцы живут, не для корысти, а для сбережения промыслового люда. Мыту имать будут в Царицыне либо в Астрахани, с того, кто с прибытком доедет. А тут — кругом соль, хочешь — сам добывай, хочешь — готовую покупай.