— Посмотреть бы…

— Потом вместе сходим, а одной — не надо. Давай лучше в борок заглянем, может, грибов найдём.

Грибов нашли преизобильно. Колосовики торчали чуть не под каждой берёзкой. Лушка брала в платок, Семён в шапку.

— Потом ещё сбегаем, с корзиной, — сказал Семён, опамятовавшись. — А это повари, сухариков старых накроши, тюрька выйдет — лучше не бывает.

Вернулись в дом. Лушка уселась чистить грибы. Семён полез по кладовкам, искать инструмента. Топор да коса — хорошо, но одним топором хозяйства не поднимешь. Кое-что нашлось: бурав, струг, даже ручная мельничка — Лушке в помощь. А на чердаке, ворочая истлевшие, непригодные к делу кросна, Семён открыл закопанную в сенную труху кубышку. В берестяной коробочке лежала горстка серебряных монет и пара серёжек с красными кашкадарскими камушками. Не бог весть какое богатство, но при бережной жизни денег на год хватит. И тут позаботился о них дед Богдан.

Семён достал серёжки, прищурив глаз, посмотрел сквозь красный камень.

«Никак те, о которых дед Богдан рассказывал, — вспомнил он. — Говорил ещё, что был бы помоложе — знал бы, куда девать… А ведь, поди, и так знал, что здесь девчоночка появится, а то зачем берёг?»

Семён спустился вниз, приостановился в дверях, любуясь Лушкой.

— А что, Луша, у тебя именины когда?

— Ой, деда, не знаю… — Лушка выпятила губу.

— Вот те раз! А я-то тебе подарочек приволок от деда Богдана. Ну, коли не знаешь, получи сейчас. — Семён раскрыл ладонь.

Лушка охнула, схватила серьги, мигом вдела в уши и заметалась по дому, ища зеркало. Зеркала не было, и ничего подходящего тоже не нашлось. Лушка чуть не плакала, пытаясь рассмотреть себя в ковшике с водой.

— Ничего, — сказал Семён, — ужо разживёмся, купим и зеркало, налюбуешься тогда.

Лушка вздохнула, сняла серёжки, положила их перед собой на столе и вернулась к грибам.

Семён постоял немного, потом взял топор и направился к реке, резать тальник. Сухари на исходе, значит к завтрему должна быть готова мрежа. Деньги — деньгами, а рыба — само собой, понимать надо.

Вернулся с полной охапкой, бросил прутья у стены и зачем-то пошёл обратно к реке.

Мятежно было на душе, томно на сердце, беспокойно. Ныла грудь, и хотелось ещё раз удостовериться, что скитаниям конец. Если не здесь покой обрести, то уж нигде больше.

Сдерживая хриплую одышку, Семён поднялся на гребень. Река внизу лежит не по-южному широко, кладёт петли, каждое с доброе озеро. Небо даже к вечеру — отчаянно синее, словно Лушкины глазёнки, а река свинцом отдаёт, холодом. Камыш вдаль тянется, сколько глаз имает, прям как в Астраханских чернях или аму-дарьинских плавнях, а всё не то зябко смотреть. Места суровые, тут и рожь-то худо родится, не то что тульское вишенье или сладкое персидское яблоко — абрикос. Хватит уж, отъел в своей жизни абрикосов и фиников, а в старости и клюковка сгодится. Главное, что дом нашёл, а то на чужбине и халва рот вяжет.