— На ярманку поеду, — дыша чесноком и благодатью, говорила старушка, утомившись от долгих нудных расспросов о молодых Жениных делах. — Мяса продам. Куплю соли, пяску. А чо — пясок там дешёвый, всего сорок восимь рублёв за кило. А в магазене уже писят шесть. Это только за кило! Видал, наценка! Дурят народ. Оне думают, што у меня пенсия — резина! Сча-ас!

И она расстроено отлячивала нижнюю губу и дальше катила коляску.

По пятницам, когда у Жени удавались выходные, к нему в гости заглядывал дядя Серёжа. Он заваливался в тапках, без майки, в трико, а в руке бережно стискивал за горлышко штоф водки.

Дядя Серёжа ничего не пил, кроме водки. Даже пиво не приветствовал.

— От пива вымя лезет! От водки кол стоит! — опытным путём подтверждал дядя Серёжа, словно прожил не один век.

Женя расчленял колбасу и шинковал хлеба ради закуски.

Так засиживались до поздней ночи в кухонном сиянии лампочки, уговаривали рюмку за рюмкой, коптили глазами мушкару под потолком, либо вникали в беспощадный смысл ночи, оплетающейся за оконным переплётом, и судорожно вспоминали баб. «Бабы» — единственная стоящая тема, приемлемая для дяди Серёжи, он и развёлся-то из-за баб.

— Мужик полигамен, и не ебёт! — говорил он, словно небу завещая.

На третьем стакане дядя Серёжа высвобождал мысли о бабах, его усы оживали, рот заикался, будто из «шмайсера» стрелял.

— Ты-ты-ты-ты-тёлку на-ашёл, — часто смаргивая, начал он внезапно, как всегда. — Ма-ма-ма-моледнькая. Ровня те-те-те-те-тебе. Мож, чи-чи-чи-чи-чуть старше. Пы-пы-пы-пы-попка персик, гы-гы-гы-гы-грудь на-аливная. Гы-гы-гы-грю ей, мож, к тебе? А она, мы-мы-мы-муж. Ви-ви-ви-вилы! А ты-ты-ты-ты-трахаться охота — и ей, и мне. Мы-мы-мы-муж ленится, пы-пы-пы-прям ка-ак брат с сестрой. Ха-ха! Хочу её пы-пы-по-тихому сюда привести, уф-уф и пы-пы-пока. Ты-ты-ты-толька ба-абка эта пы-пы-пы-противная! Блядунь не-не-не води! На-ашёл с кем связаться. На-на-надо съезжать. Это не-не-не дело. Ба-абка как ви-ви-ви-вертухай. Я эту ебобошку пы-пы-по-тихому приведу и ты-ты-ты-трахну! Хуле!

Женю тревожили сомнения.

— А вдруг узнает.

— Не узнает. Ну-ну-ну и узнает — и чи-чи-чи-чё такого? Один ры-ры-раз не приговор.

— Так обидится. Сказала, ну.

— Не обидится. Пе-пе-пе-переобидится. Чи-ч-чи-чё я мы-мы-мо-огу сделать? Шишан зы-зы-зы-зовёт! А для дел ры-ры-ры-ручных я староват.

— Как знаешь. Я б не стал.

Дядя Серёжа хмыкал усами, поглаживал оседающую водку в урчащем пузе. Он, казалось, был доволен собой. Вот только он не знал, что Женя однажды лунной ночью возвращался с любовного свидания. Всё с Машей прошло мило. Они держали друг друга в объятиях, с перерывами на поцелуи говорили о звёздах, о море, о закатах, о мечтах, о скором счастливом будущем. Проводив подругу до дома, Женя на крыльях любви полетел пешкодрапом домой, неся счастье в животе, под крышкой черепа живые размышления, и сердце пускалось в пляс, будто не родное. На губах пылал аромат её помады.