Отец без колебаний развязал узел на талии и распахнул белые одежды, обнажая кожу на животе и груди. Затем он подоткнул рукава под колени, чтобы не упасть назад.
Ибо даже опальный самурай должен умереть достойно.
Мальчик наблюдал, как отец потянулся к короткому лезвию
Только об одном.
Но мальчик хранил молчание, пальцы в кулаках побелели. Он сглотнул.
Его отец взялся за лезвие, обхватывая руками моток белого шелка у основания. Он вонзил клинок себе в живот, медленно ведя сначала влево, потом вправо. Его лицо оставалось безучастным. В нем нельзя было обнаружить ни одного намека на страдание, хотя мальчик искал его – чувствовал его, – несмотря на все усилия отца.
Наконец, когда отец вытянул шею вперед, мальчик увидел его. Быстрая вспышка, гримаса. В то же мгновение сердце мальчика содрогнулось в груди. Горячий прилив боли захлестнул его.
Человек, который когда-то был лучшим другом его отца, сделал два длинных шага, затем взмахнул сверкающей
Но мальчик продолжал смотреть. Наблюдал, как багровая струя вырвалась из сгорбленного тела отца, миновала край циновки и разлилась на серые камни за ней. В нос ударил запах свежей крови – смесь теплого металла и морской соли. Он ждал, пока тело его отца понесли в одном направлении, а голову – в другом: выставить напоказ в качестве предупреждения.
Ни один намек на измену не будет прощен. Даже шепот.
Все это время к мальчику никто не подходил. Никто не смел заглянуть ему в глаза.
Бремя стыда обрело форму в груди мальчика, став тяжелее любого веса, который он когда-либо мог вынести.
Когда мальчик наконец повернулся, чтобы покинуть опустевший двор, его взгляд упал на скрипящую дверь рядом. Няня, одна рука которой соскользнула со щеколды, а вторая сжимала два игрушечных меча, встретила его немигающий взгляд. На мгновение она покраснела.