— Послушай, — сказал мне Марсель, — если у тебя есть свободная минута, загляни ко мне в мастерскую, пока эти сволочи не нагрянули.

— С удовольствием, — ответил я. — А вы оба (обратился я к Кати и Тома) помогите Колену грузить повозку. Ну-ка, Эвелина, пусти меня. Слезай, — продолжал я, пытаясь расцепить маленькие худые пальцы, а Кати тем временем, схватив за руку Тома, потащила его за собой вниз по улице.

— Нет, нет, — возразила Эвелина, еще крепче прильнув ко мне. — Отнеси меня на руках к Марселю.

— Ладно, отнесу, а там ты слезешь?

— Слезу.

— Если ты уступишь этой соплячке, ты еще наплачешься, — сказал Марсель. — Она живет у меня после взрыва, — добавил он. — Кати взяла ее на свое попечение. И поверь, иной раз с ней приходится ох как трудно — ведь у нее астма. Порой такие ночи выпадают, что не приведи господь.

Так, значит, это та самая сиротка, о которой Фюльбер сказал, что, мол, «никто в Ла-Роке не хочет о ней позаботиться». Вот ведь гнусный тип! Что ни слово, то вранье, даже без всякой пользы для себя.

Марсель повел меня не в мастерскую, а в крохотную столовую, которая выходила окном во двор, почти такой же маленький. Я тотчас заметил кусты сирени. Защищенные с четырех сторон стенами, они порыжели, но не сгорели.

— Видел? — сказал Марсель, и в его черных глазах вспыхнула радость. — Почки набухли! Ну и молодчина моя сирень. Еще оправится. Садись же, Эмманюэль.

Я последовал его приглашению. Эвелина тотчас устроилась у моих колен, крепко сжала руками мои большие пальцы и, повернувшись ко мне спиной, скрестила их у себя на груди. В такой позе она и затихла.

Усевшись, я стал разглядывать полки над комодом орехового дерева, на которых Марсель держал свою библиотеку. Тут были только дешевые книжки в мягких обложках и серийные издания. Первые продавались на всех перекрестках, да и за вторыми тоже не было нужды заходить в книжный магазин. Помню, впервые Марсель удивил меня, когда мне было лет двенадцать. Желая показать моему дяде какую-то книгу, он, прежде чем ее взять, долго мыл руки мылом под краном в кухне. Правда, ладони его от этого не стали белее. Широкие, точно дубленые ладони, изрытые черными ложбинками.

— Не обессудь, угостить мне тебя нечем, бедный мой Эмманюэль, — сказал Марсель, усаживаясь напротив.

И он грустно покачал головой.

— Видал?

— Видал.

— Хочешь не хочешь, а Фюльберу надо отдать справедливость. Поначалу от него была польза. Заставил нас похоронить убитых. В некотором роде он даже поднял наш дух. Но мало-помалу с помощью Армана начал завинчивать гайки.

— А вы не протестовали?