— Не волнуйся, — усмехнувшись, отвечает она. — Я все беру на себя. Это не твоя забота.

Я буквально ошеломлен ее бесстыдством.

— Послушай, Кати, он же будет возмущен, оскорблен…

Она покачала головой.

— Вовсе нет. И не думай даже. Он тебя слишком любит.

— Я его тоже, — ответил я и тут же устыдился: не очень-то подходящая минута для таких заявлений.

— Знаю, — ответила она, и я уловил в ее словах былую досаду. — Ты в Мальвиле всех любишь, кроме меня!

Но тут же, спохватившись, добавила с коротким горловым смешком:

— Но теперь этому конец!

Она встала и привела себя в порядок. А сама смотрела на меня с видом собственницы, точно приобрела меня в большом магазине и, довольная удачной покупкой, зажав ее под мышкой, возвращается к себе. К себе, а может, и ко мне. Потому что ее оценивающий взгляд обежал всю мою спальню, задержался на письменном столе (вот оно — фото твоей немки!) и чуть дольше — на диване у окна. Оба эти промедления сопровождаются гримасками.

— В общем, — говорит она, — хорошо, что я занялась тобой. Бедняжка Эмманюэль, маловато у тебя нынче утех!

Ее глаза снова блеснули. Она посмотрела на меня с откровенной дерзостью.

— Насчет Эвелины все так и не решаешься?

Честное слово, она воображает, что отныне ей все дозволено! Я обозлился. А впрочем, зачем врать, не обозлился. Или, вернее, куда меньше, чем обозлился бы прежде. Просто удивительно, как она меня приручила. Впрочем, она сама это отлично понимает и опять за свое:

— Не хочешь отвечать?

— Какого еще ответа ты ждешь? Ей же тринадцать лет!

— Четырнадцать. Я видела ее метрику.

— Все равно, она девчонка.

Кати всплеснула руками.

— Девчонка? Да она самая настоящая женщина! И знает, чего хочет.