— Помни, что я тебе сказала — времена может и меняются, но яремная вена у всех остается на одном и том же месте. Кусай не задумываясь. Хотя я надеюсь, что это больше никогда не пригодится тебе. И не задерживайся на улице допоздна.

Луз застенчиво сказала:

— Простите за кирпич, я просто очень перепугалась.

— Ничего страшного. Хуже было бы, если бы ты ошиблась в намерениях ловца. — она медленно встала, проклиная усилившуюся тошноту.

Только через четверть часа, подписав все необходимые бумаги, Ник и Лин оказались на улице.

Лин замер на крыльце, внимательно рассматривая Ник. Он молчал. Запах дерева стал просто невыносимым.

Она, обнимая себя руками, подняла на него глаза:

— Злишься?

— Безумно.

— Прости, я не хотела. Правда, не хотела…

— Причем тут ты… Я злюсь на себя. Я шел на войну, чтобы остановить ненависть и неравноправие видов. Я надеялся, что мир станет иным. И что получилось? А ничего не получилось, Ник. Ни-че-го.

— Луз всего лишь маленький ребенок.

Лин согласно кивнул:

— Вот именно. Ребенок, родившийся в уже свободном округе, ребенок, никогда не живший в гетто, ребенок, никогда не видевший войну, ребенок, никогда не знавший лишений… И он все равно боится людей и ловцов. Не за такой мир я боролся и проливал кровь. Вот совсем не за такой. — он взъерошил волосы. — Рогатые орки, и что со всем этим делать…

В кармане джинсов Лина в очередной раз взвыл интерфон. В участке он его игнорировал, сбрасывая звонки.

Ник указала на карман:

— Да возьми уже трубку — кто-то же весьма настойчив.

Лин кивнул и достал трубку:

— Да, Мигель. Все порядке. Я её забрал. Претензий нет. — он говорил простыми, рубленными фразами, и Ник отчаянно хотелось его обнять и успокоить. — Нет, сейчас повезу в больницу… Не надо орать. Просто наблюдение. Возможен сотряс. Есть, выполнять скорее.

Ник, испугавшись больницы, приподнялась и бросила в трубку: