Симеон покачал головой и хмыкнул.

- Грешники всегда умирают трудно.

- Ты тоже умрёшь трудно, - раздался голос за спиной.

Симеон не успел развернуться, когда я всадил ему пулю из автомата в поясницу. Его кинуло вперёд, и пистолет звякнул на полу. Чистюля застонал.

- Нравится? – сказал я.

Вроде бы человек с пулей в пояснице уже не должен чувствовать боли, но Симеон не знал этого. Он громко застонал, что-то вроде растянутого «А-а-у-у». Его ноги не шевелились, зато он приподнялся на руках, задрал голову и снова застонал. Я подошёл к чистюле. Схватил его за плечо и перевернул на спину. Он снова издал заунывное «А-а-у-у». Его глаза намокли от слёз, а лицо блестело от пота. Он закряхтел и протянул ко мне костлявую руку. Захрипел.

Я стоял над ним и смотрел в его глаза.

- Чего тебе?

Он сморщился и еле слышно прохрипел.

- Я хороший христианин.

Моё плечо сжала невидимая рука. Я покачал головой.

- Добрая ты слишком! Это я не тебе.

Я направил в грудь любимца бога ствол автомата.

- Сука ты, а не христианин!

Несколько выстрелов прозвучали так быстро, что слились в один звук. Симеон застыл.

Я вздохнул.

- Как мне всё это надоело! Ладно, что тут у нас? Ты посмотри-ка, знакомые всё лица.

Я подошёл к одному из тел.

- Доктор сдох, - сказал я.

Я смотрел на крупную фигуру мёртвого учёного.