Уже через полчаса я более-менее был в теме. И интернета никакого не нужно. Лейтенант всё обстоятельно рассказал, всё время пытаясь выяснить, где же это я был, что не знал о таком основополагающем событии в своей стране. На что я поначалу отделывался короткими фразами про работу за границей. По лицу лейтенанта было заметно, что он мне не особенно верит.

Пару раз я заметил его интерес к моим татуировкам на запястьях, удивился Петрович и моему физическому состоянию, ведь физиология анавра за год моих метаний во временной петле привела, чего греха таить, рыхлое 53-летнее тело в идеальную физическую форму. И этого было не скрыть, так как, повторюсь, я пребывал всё в тех же заслуженных труселях и шлёпках. Тело атлета с лицом подержанного предпенсионера.

Видимо, сделав для себя какие-то окончательные выводы, лейтенант неожиданно задал мне вопрос.

— Слышь. Никитич, ты не обижайся. Но ты, видать, человек бывалый и непростой судьбы. Можешь не отвечать, конечно. Ты сидел?

А что мне было скрывать? Главное, не говорить всей правды. А там пусть думает что хочет.

— Сидел, Петрович. Не здесь, за кордоном. В лагере.

— И что?

— Сбежал.

— О, как. И повоевать пришлось?

— Было дело.

— Хм. Ну ладно. Не хочешь говорить, не нужно, — тон лейтенанта после этого ещё потеплел. Он повернулся к капитану, — надо бы и нам честь знать. Ничего не попишешь. Придётся военкому докладывать и дело в прокуратуру передавать, — он тяжело вздохнул поднимаясь.

— Погодите, мужики. А вы матери его звонили.

— Много раз.

— На городской?

— Ну да, сотовый у нас только мобилизованного.

— Погодите с прокуратурой. Я сейчас.

Найти телефон соседки было минутным делом. Лишь сбегать на первый этаж к старшему по подъезду. Уже через пять минут выяснилось, что она в больнице с сердечным приступом. А сын дежурит у палаты. И телефон выключил.

— Ну вот, а вы в прокуратуру хотели дело передавать. Всё и выяснилось. Только бы жизнь парню испортили.