И всё равно некоторое недовольство во мне никуда не делось, даже когда я смог выполнить все движения идеально. Я сел в позу медитации, интуитивно уменьшив пустоту в голове, чтобы подумать. Но вместо хороших идей, оттуда на меня полились дурные мысли. Пришлось снова опустошить голову и продолжить тренировку очередным циклом.

В первый раз я просто сделал все упражнения так, чтобы ни одно из них не скрипело, но к концу я всё ещё был недоволен собой. Ещё раз. И ещё, и ещё… Я выполнил десятки циклов, прежде чем нашёл причину недовольства. Нужно делать все упражнения в другом порядке.

Череда упражнений в моей голове слилась в один образ, который я плавно изменял, пытаясь достичь совершенства. Я мог присмотреться к каждому этапу, передвигать его силой воображения. Постепенно пустота засияла внутри меня тысячами форм. Каждая отличалась всего одним штрихом, а я постепенно отсекал те, которые не прошли проверку.

Перебирал и перебирал, не задумываясь о том, что каждая попытка — это почти час реального времени, в пустоте времени не было, как и усталости. Здесь были только я, моё недовольство тренировкой и сама тренировка. Остальное не имеет значения.

Вскоре в голове остался только один образ, который зиял чёрной дырой. Это было лучшее из всего, что я мог придумать. Но здесь всё ещё чего-то не хватало. Я крутил этот образ, повторяя его в реальности раз за разом. И чем больше, тем глубже была чернота в образе. Чего-то критически недоставало этой тренировке, и этот недостаток причинял физическую боль телу.

Для боли в пустой голове тоже не было места, но я знал, что она есть.

Меня выбило из пустоты резко, будто ударом. В голову стремительно полилась реальность. Тело было истощено, мышцы изодраны постоянной тренировкой, голод кружил хищным волком вокруг меня. И выше всего НЕДОВОЛЬСТВО. Я не смог. Я опять не смог.

— Он упал, — закричал кто-то.

Потом кто-то подошёл и стал открывать мне рот, а я не мог разжать зубы, всё тело свело от напряжения.

— Массируй ему желваки, — произнёс кто-то.

И меня стали массировать, причём не только желваки, а вообще всё тело, отчего зрение расцвело яркими вспышками боли. Кто-то воткнул между зубов нож и стал осторожно раздвигать сжатые челюсти, потом в горло полилось что-то жгучее, залилось в лёгкие, но у меня не было сил даже откашлять жгучую жидкость. Я и дышал-то с трудом.

— Сейчас я ему помогу, — услышал я голос Виры, и меня обдало мягкой прохладой, тут же расслабившей все мышцы.

Очнулся я в избе бабушки Нины. Я ещё даже не открыл глаза, когда почувствовал многообразие травяных запахов. Впрочем, глаза я открыть не мог, они будто покрылись колючей коркой и отказывались раскрываться из-за неё. А прочистить не мог, руки не слушались. Я закашлялся.

— Проснулся, познавальщик, — проворчала тут же Нина. — Лежи. Скоро опять уснёшь.

И я уснул. Потом опять проснулся. Потом снова уснул… это слилось в бесконечную череду пробуждений, которые я даже не особо мог отличить от сна. В меня постоянно вливали зелья, обтирали чем-то, массировали всего. И я всё время слышал рядом с собой мерный стук маминых спиц. Даже в самых диких снах я видел краем глаза маму, сидящую рядом и тревожно вяжущую что-то.

Я видел, как разгораются алые искры в её волосах, и молил сам себя очнуться как можно быстрее, чтобы мама не превратилась в зверя.

Глава 19

Глава 19

— Ты две недели тренировался, сынок, — глухим голосом прошептала мама, когда я уже сидел за столом у нас в избе. — Нина запретила нам вмешиваться, сказала, что ты можешь умереть, если тебя прервать. Вира пробудила зверя и всё время была рядом с тобой, да и вообще там много кто следил за тобой, кто-то даже пытался повторять. Говорят, что это из-за дара предвиденья ты тянулся к чему-то.

Мне было больно смотреть на чёрные круги под глазами мамы. Её лицо пожелтело, красивые красные волосы посерели и обвисли от грязи. И я чувствовал свою вину за это. Мы сидели за едой, и она не могла съесть ни кусочка, до того устала.

— Мам, иди, поспи, я уже справился, обещаю, что не буду ничего делать, пока ты спишь…

— Я не хочу спать, Арен…

— Надо, мам, — я, как мог мягко подхватил её, чтобы отнести в кровать, сил не хватало, мышцы натужно затрещали под её весом, ещё не восстановились. Мама заснула у меня на руках, а я очень медленно понёс её к кровати, вкладывая в это всего себя.

Уже у кровати я понял, что это плохое место для неё сейчас. Её всегда успокаивало кресло и спицы. Так что я наскрёб в себе остатки сил и понёс в кресло. Я боялся, что хруст моих мышц и треск костей её разбудят, но смог очень осторожно положить в кресло. Укрыл её любимым пледом, вложил в пальцы её спицы.

Так и сидел рядом с ней в позе для медитации. Неожиданно болезнь исцелила мои чувства. Я перестал тревожиться из-за своей порченности, перестал бояться за маму. Она сильная, справится. Справлюсь и я как-нибудь. В конце концов, у всех возникали сложности на пути познания. Я не уникален в этом. Нет горшочка? Ну и что? Я смог отнести маму в кресло! Я стал куда сильнее и выносливее, чем был раньше.

Ничего страшного в том, что мой путь отличается от описанного папой…

Я подхватил книжку, которую очень берёг, стараясь не открывать лишний раз, всё равно уже наизусть знаю каждое слово в ней. Вот нужный абзац.

“Путь познания может очень сильно отличаться у разных идущих по нему. Не стоит зацикливаться на порядке прохождения этапов. Нужно слушать свою стихию, не бывает так, что путь прерывается, но бывает, что ты сам мешаешь себе найти этот путь”.

— У меня просто другой путь, да, пап? — прошептал я в пустоту, мама дёрнулась во сне от моих слов, и я замер, боясь дышать. «Спи, мама, всё хорошо».

Я не медитировал, боясь пустой головы. Когда стемнело, я лёг в постель, чтобы поспать. И всю ночь маялся мелкими кошмарами, полными образов того, как нас раскрыли и выгнали. Они менялись только началом, а конец всегда был один и тот же, нас изгоняли. Только под утро я смог взять сон в свои руки и выправить концовку. Маме все должны, её не смогут выгнать, некому будет вязать броню, лучше которой здесь не найти. А меня любит мама. Порченного или нет. Так что проснулся я в хорошем настроении. Мама уже тихонько готовила завтрак. Потом мы поели, почувствовал, что ей стало лучше.

После еды обнял её и побежал на площадку для тренировок. Было страшно, что опять выпаду из реальности, но меня манило туда. Это было почти как зов стихии.

Я уже подошёл к ограде, за которой была спрятана секретная детская берлога, когда мне преградила путь Дора, её ярко зелёные волосы светились под солнцем, будто крона дерева. Она встала передо мной решительно и даже зло, но потом почувствовала неловкость и потупилась, не зная, как начать разговор.

— Привет, Дора, — буркнул я. Всё детство уже казалось чем-то невероятно далёким, а зеленоволосая девочка ещё и навевала неприятные воспоминания о Алеме.

— Арен, — начала она без приветствия. — Как у тебя дела?

— Да… Эээ… Ну, всё хорошо, — и это было правдой. Впервые за месяц всё было хорошо.

— Я рада это слышать. У нас тоже всё хорошо. У Дирка было прозрение недавно… — она явно хотела что-то мне сказать, но не могла решиться. Что-то про Алема? Хм.

Девочка ещё немного постояла передо мной, а потом сбежала не попрощавшись. Вот и что это было? Нахмурившись, я ещё недолго смотрел ей вслед. Поправил сумку с кинжалом на поясе и пошёл дальше. Вчера я не обратил на это внимание, но сейчас заметил, что здесь мимо берлоги уже давно протоптана тропа. Как только раньше не обращал на неё внимания?

Тоже мне секретная берлога, да тут мимо неё целый торговый тракт проложен. Если так подумать, то все взрослые когда-то были детьми, так что все они уже побывали в этой берлоге и не раз. Я будто в одночасье стал взрослым, когда всё это понял. Почему только не видел всего этого раньше? И ещё, зачем взрослые поддерживают легенду секретности этой берлоги…

Как бы там ни было, я добрался до поля с охотниками. И снова, стоило мне прийти, как всё смолкло, а десятки глаз уставились на меня, парализуя волю. Тут же четверо выстроились передо мной и склонили головы.

— Мы признаём долг познания перед тобой, — проговорили они хором.

— А? Что?

— Твой танец в течение этих двух недель многим помог прорваться чуть дальше, а эти четверо получили больше всех. Все они прозрели во второй раз, просто глядя на тебя, — Дирк был удивительно серьёзным, что даже пугало. — Так что прими их долг и иди, продолжай, тут многие тебя ждут, даже стая волков пришла поглядеть, уже неделю вьются вокруг.

Я почувствовал жар, будто в мою голову залили горячий чай вместо крови, почувствовал, как весь краснею с головы до пят.

— Я принимаю ваш долг, — выдавил из себя и тут же пробежал мимо.

На меня все так смотрели, что я не мог сосредоточиться. И потому первый цикл выполнил обычный, как раньше. Это помогло мне немного расслабиться, а когда я начал свой изменённый цикл, пришла пустая голова. Я снова видел внутри себя незавершённый образ. Но сегодня я точно знал, чего мне не хватает.

Кинжал легко покинул ножны, лезвие удобно легло на предплечье. И образ тут же засиял в моём воображении цельной картинкой. И я начал очередной цикл, который действительно был теперь больше похож на танец, чем на тренировку.