Вот ведь зараза. Еще и лыбится — во всю поросячью рожу.

— Приятного аппетита — уж извини — желать не буду. — Я растолкал плечами двоих здоровяков и уселся на лавку напротив. — Вопросец у меня к тебе имеется, Кудеяр. Всего один.

— Всего один? Неужто спешишь куда? — На широком лице вдруг появилось выражение почти искреннего сочувствия. — А то посидел бы с почтенными сударями… Угостился.

Кудеяров подцепил вилкой кусок котлеты — и швырнул. Не в лицо, не в грудь — на это кишка все-таки оказалась тонковата — а рядом, на столешницу. Так, что брызги сока полетели прямо мне на китель. Кто-то сбоку хихикнул, но как-то вымученно. А остальные и вовсе не издали ни звука: все три старших класса молча наблюдали, как собирается гроза.

— Спасибо, не голоден. — Я нарочито-медленно стер со щеки жирную каплю. — Где Фурсов?

— Кто? — удивился Кудеяров. — Не знаю такого. А вы, господа?.. Фурсова знаете?

Восьмиклассники тут же замотали головами, как китайские болванчики — дружно, чуть ли не синхронно. Некоторые даже осмелели настолько, что принялись смеяться — видимо, уже успели сообразит: драться в одиночку, да еще и при дежурном учителе я все-таки не полезу.

— Не знаем никакого Фурсова, — подытожил Кудеяров. — Не видели, не трогали, мимо не проходили… Ну, а ежели с человеком беда какая приключилось — на все божья воля.

Бам.

Я поначалу сам не понял, что случилось. Наглая рожа передо мной вдруг зарябила и подернулась красным. Смех зазвучал приглушенно, словно издалека — да еще и провалился на пару октав вниз и растянулся. Как будто зажевало пленку в старом кассетнике.

Время замедлилось, и я вдруг в немыслимых подробностях представил, как неторопливо поднимаю со стола вилку — и с размаху вгоняю Кудеярову прямо в глаз. Всю целиком, одним движением насквозь пробивая голову до задней стенки черепа… а может, и вместе с ней — если хватит сил ударить так, что четыре зубца выйдут из затылка.

— Поясняю: с сегодняшнего дня друзей у тебя здесь нет и не будет — и руки никто не подаст. Порядки устанавливаю я, а остальные сидят и молчат. И если какая собака гавкнет, — Кудеяров провел пальцем по горлу, — то он, считай, смертник… Усёк?

Я едва разбирал слова. Странное ощущение заполняло меня полностью, занимая все органы чувств разом. Острое, почти болезненное — но вместе с тем знакомое и даже привычное. Ему хотелось отдаться без остатка: выдохнуть, отпустить вожжи. Вскрыть изнутри хрупкую оболочку плоти и дать волю тому, что уже не помещалось…

Не знаю, как я вообще смог подняться. Кто-то из восьмиклассников ржал вслед — но тем, кто сидел рядом, хотя бы хватило ума не пытаться меня задержать или ударить в спину. Без единой капли Таланта они почувствовали… или просто увидели глаза, в которых уже не осталось почти ничего человеческого.

Обратно я шел на едва гнущихся ногах. Целую вечность — пока Петропавловский не утянул меня на лавку, буквально повиснув на плечах. Так мы и сидели — до самого звонка и дальше, когда гимназисты уже потянулись к выходу из столовой. В глазах летали алые завитушки, сердце громыхало в груди, как артиллерийская батарея, внутри все бурлило — но теперь я хотя бы мог держать… наверное, мог.

Пока снова не увидел Кудеярова. Он отстал от своих — то ли слишком долго провозился с грязной посудой, то ли специально дожидался меня в коридоре, чтобы размазать окончательно.

— Беда с твоим Фурсовым случилась, понял? Не на тех напал. А ты теперь ходи да оглядывайся. — Кудеяров ухмыльнулся и сложил на груди здоровенные ручищи. — А попробуешь меня хоть пальцем тронуть — враз из гимназии вылетишь.

— Все, хорош уже… Хватит! — Петропавловский встал между нами, закрывая меня тощей грудью. — Отлезь!

— Ты бы, клоп, молчал. Целее будешь. А теперь — пошли вон отсюда, оба… Шавки.

Кудеяров сплюнул мне под ноги, развернулся широченной спиной — и неторопливо зашагал к уборной.

Бам.

Алые завитушки исчезли. Звуки снова звучали нормально, а мир вернулся к прежней обычной скорости. Сердце больше не колошматило… И только странное чувство никуда так и не делось. Разве что спустилось вниз, пробежав от пульсирующих висков по плечам — и теперь сердито покалывало костяшки пальцев.

Зато голова вдруг стала холодной, как лед. И я совершенно точно знал, что надо делать — пожалуй, в первый раз с того самого момента, как оказался в чужом мире.

— А ну-ка подержи, братец.

Я протянул обомлевшему Петропавловскому портфель — и направился к двери, за которой только что скрылся Кудеяров. Но стоило сделать пару шагов, как дорогу мне заступила изящная фигура в черном. Учитель естественной истории дежурил сегодня в коридоре — и, конечно же, уже сообразил, к чему идет дело.

— Не надо… Ну же, Владимир, прошу вас, не…

— Отойдите-ка в сторонку, Никита Михайлович, — ласково попросил я. — А то как бы чего не вышло.

Глава 24

Глава 24

— Нет. Не смейте… Владимир, вы себя погубите!

Никита Михайлович отступил на шаг — но только чтобы полностью закрыть собой дверь. Роста мы были примерно одинакового, а Кудеярову худощавый и изящный учитель и вовсе дышал бы куда-то в могучую грудь, однако упрямства в нем оказалось достаточно. Он то ли красовался перед застывшими в ожидании гимназистами, то ли просто не привык, что с ним спорят. А может, и правда беспокоился за меня… или за Кудеярова.

— Ну же, возьмите себя в руки! — продолжал увещевать Никита Михайлович. — Вы хоть представляете, какие могут быть последствия? Ужасные, просто ужасные! Вас исключат… И к тому же еще и побьют!

— А вот это вряд ли, — усмехнулся я.

— Ну же, подумайте хотя бы о…

— С дороги.

Я не стал распускать руки — даже голоса не повысил. Просто на мгновение чуть отпустил вожжи рвавшейся наружу мощи Таланта, и худую фигуру буквально отшвырнуло в сторону. Всю отвагу разом сдуло, и Никита Михайлович вжался в стену, будто вместо юного гимназиста вдруг увидел перед собой дикого зверя.

Впрочем, отчасти так оно и было, и остановить меня сейчас смог бы разве что георгиевский капеллан.

Какой-нибудь крутой герой боевика непременно выбил бы дверь ногой, но я заходил аккуратно… Почти вежливо — и даже осторожно прикрыл за собой, чтобы без надобности не тревожить столпившуюся в коридоре публику.

— Вот ведь неуемный… Совсем умом тронулся, собака такая.

Кудеяров уже успел закончить свои дела и теперь стоял прямо напротив меня с мокрыми после умывания руками. Огромный, плечистый. Чуть ли не на голову выше меня и разве что не вдвое шире. Матерый школьный задира, бывалый боец — самый настоящий местный монарх, завоевавший свой трон по праву сильного. Да еще и злющий, как голодная псина.

Хотя — какая разница?

Я скользнул вперед, переступив ногами по каменному полу — и замахнулся. Предсказуемо, неуклюже, зато с такой скоростью, что Кудеяров не успел ни отступить, ни хотя бы подставить руку. Мой кулак врезался ему в грудь, и кости жалобно хрустнули, проминаясь. Не помогли ни природная стать, ни даже нарощенные в гимнастическом зале мышцы. Ударь я чуть сильнее — пожалуй, мог бы и приложить насмерть, пробив обломком ребра сердце или легкое.

Но это в мои планы не входило… пока что.

Кудеяров отлетел на несколько шагов и снес спиной жиденькую перегородку. Я шагнул следом — неторопливо, чтобы дать ему подняться. Перехватил неуклюжий и до смешного медлительный выпад, сгреб за ворот кителя — и швырнул на пол. Легко, почти без усилий: Талант накачал мое тело под завязку, и драка стремительно превращалась в развлечение.

И поэтому ее следовало поскорее закончить — чтобы ненароком не заиграться.

Я склонился над Кудеяровым, рывком поднял за шиворот и воткнул лицом в умывальник. Старый металл сердито звякнул и тут же принялся окрашиваться кровью из разбитого носа.

— Где Фурсов? — спросил я.

— Отпусти, зараза! Я тебя придушу, я…

— Ответ неверный.

Я придавил дергающийся бритый затылок ладонью, а свободной рукой открутил кран. Холодная вода слегка остудила пыл Кудеярова — теперь он хотя бы не пытался заехать мне локтем под дых, а только упирался локтями в край умывальника. Но силенок вырваться не хватало.

— Где Фурсов? — повторил я. — Не скажешь — утоплю.

— Пошел ты на…

Точный адрес я так и не услышал — навалился локтем на шею, и мясистая круглая щека с хлюпаньем заткнула слив на дне. Вода поднималась, и через несколько мгновений закрыла сначала губы, а потом и разбитый нос. Кудеяров пару раз дернулся, выпуская пузыри, но потом не выдержал и заорал… точнее, забулькал.

— Где Фурсов? — Я чуть ослабил хватку, позволяя голове вынырнуть. — Что ты с ним сделал?

— Ты покойник! Отцу скажу — он с тебя шку…

— Понял. — Я снова нажал на затылок. — Купаемся дальше.

Вода уже наполнила умывальник до краев и вовсю хлестала на пол — мутная, желтоватая, с грязно-розовыми разводами.

Я еще несколько раз окунул Кудеярова чуть ли не по самые плечи, вытащил и швырнул к стене. Он приложился затылком и тут же сполз вниз, но упасть не успел: я поймал его за горло, сдавил и чуть приподнял — так, что носки ботинок едва касались пола.

— Куда. Ты. Дел. Фурсова? — отчеканил я, сопровождая каждое слово увесистой оплеухой.

Круглая башка Кудеярова болталась, как у тряпичной куклы, и угрожать он больше не пытался — только невнятно мычал, пока я не прекратил экзекуцию.

— Кх-х-х… Хватит. — Разбитые губы едва шевелились. — Я скажу… все скажу!