— Гнилой он человек, Володя, поганый. И раньше был, а уж как до денег дорвался — совсем совести лишился, в край… Еще и сына портит — спутался мой дурак с урками, и теперь обычаи их каторжные разве что в дом не тащит. — Кудеяров сокрушенно покачал головой. — Вымести бы эту шваль поганый метлой!

В машине определенно становилось жарко. То ли утреннее солнце понемногу нагревало металл крыши, то ли дело было в самой беседе. От собственных слов Кудеяров раскраснелся, взмок — и теперь от него ощутимо попахивало потом. Но ни обостренное обоняние, ни вся звериная сущность не могли помочь ровным счетом ничем.

Зато отлично работала чуйка. Самая обычная — разве что помноженная на опыт, который непременно обретаешь, когда живешь не одну, не две и даже не десяток обычных человеческих жизней. Не то, чтобы я успел стать таким уж хорошим физиономистом или психологом-теоретиком — но ошибался не так уж и часто. И в людях, и в их чувствах.

И в том, что следовало от них ожидать.

Кудеяров не врал. Может, нарочно преувеличивал, в чем-то перегибал палку — а в чем-то наоборот, недоговаривал, будто скрывая особенно неприглядные страницы собственной биографии — но все-таки не обманывал. Или сам целиком и полностью верил в собственные слова.

Что, в общем, примерно то же самое.

— Ну… печально это все, Фома Ильич. — Я развел руками в стороны. — Одного только не пойму — я-то здесь при чем? Или вы в такую рань спасибо сказать приехали?

— А если и так? Мое спасибо дорогого стоит. — Медвежья физиономия Кудеярова честно попыталась изобразить что-то вроде добродушия. — Другу своему передай, что он больше Прошке ни копейки не должен. А сам — заходи ко мне в кабак… ну, или как в столице говорить принято — в ресторацию. Гороховая улица, прямо на Екатерининском канале — не ошибешься. Первым гостем будешь. Встретим, напоим, накормим от души — как у нас в Сибири принято.

— Не дело гимназисту по ресторациям шататься, — усмехнулся я. — И достаток не позволяет.

— Достаток, друг мой — это дело поправимое. — Кудеяров хитро улыбнулся и полез за пазуху. — У меня для тебя вот чего имеется.

На свет появилась пачка ассигнаций. В основном красных, десятирублевых — но кое-где среди них проглядывали и темные, достоинством в пятьдесят. Не знаю, сколько там было — может, несколько сотен, или даже больше. Не такой уж солидный капитал для купца первой гильдии… Зато для человека попроще — целое состояние. Любой гимназист на моем месте или захлебнулся бы от жадности, или вовсе заработал первый сердечный приступ на полвека раньше положенного.

И уж точно потерял бы голову — видимо, на то и был расчет.

Но мне приходилось видеть суммы и покрупнее. В десятки, в сотни раз — в самых разных валютах и по любому из когда-либо существовавших обменных курсов. Иногда деньги были моими, иногда — могли таковыми стать, вздумай я согласиться на чужие условия. За свою жизнь мне приходилось побывать и миллионером, и нищим, и снова миллионером…

Не то, чтобы у таких, как я имелись какие-то особенные правила, или этакий кодекс чести. Нет, ничего подобного — только самый обычный опыт. Который однозначно намекал: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Соблазны власти или легких денег доведут куда угодно — но уж точно не до добра.

А соблазны были. Способности, подобные нашим, не так уж просто утаить от обычных людей — и во все времена находились те, кто так или иначе пытался ими воспользоваться… Да и сами мы порой ошибались. В конце концов, даже нескольких человеческих жизней слишком мало, чтобы полностью вытравить из себя лишнее.

Особенно когда все, во что веришь, в очередной раз с треском разлетается на части.

Рухнула красная империя, и асфальтоукладочным катком прокатились по стране лихие девяностые. Тогда наши с шефом дорожки разошлись окончательно, а остальных и вовсе разметало по миру, как осколки. В Петербурге застрял только один — и я так и не успел спросить, зачем ему вообще понадобилось связываться с одной из бессчетных «бригад».

Нас не так уж просто убить. Удар мечом или саблей, ребра, размолотые чуть ли не в кашу пушечным ядром, копье прямо в сердце, ядовитый газ, от которого легкие превращаются в один сплошной кровоточащий ожог — мы выдерживали и не такое. Раны заживали — иногда без следа, иногда оставляя очередной из сотни шрамов. Возможно, я смог бы кое-как собрать себя в кучу даже после осколочной гранаты из РПГ, угодившей прямо в лобовое стекло навороченного американского джипа.

Мой старый товарищ — не смог.

— Это с чего же такая щедрость, Фома Ильич? — Я улыбнулся и покачал головой. — Никак, заплатить хотите, что я людей покалечил?

Кудеяров сверкнул глазами и шумно выдохнул. На мгновение в его взгляде мелькнула такая злоба, что я уже приготовился драться… Но буря стихла, так и не начавшись. Могучие плечи опустились, голова поникла — передо мной снова сидел солидный господин в пиджаке, купец первой гильдии.

Ничуть не похожий на разъяренного медведя.

— Я, по-твоему, что — каторжанин, урка? Такой же, как Прошка?.. Так вот что я тебе скажу, Володя Волков, — недовольно проворчал Кудеяров. — В Сибири всякое случается. И сейчас, а уж раньше — тем более. Места глухие, а деньги водятся немалые. И заработать честно ты, конечно, заработаешь — а удержать уже не сможешь. По молодости, бывало, и за топор брался, и за ружьишко — но душегубом никогда не был! — Кудеяров насупился и посмотрел на меня исподлобья. — И прошлым своим не горжусь, не подумай. Уж сколько лет порядочным человеком стать пытаюсь.

На мгновение мне даже стало… стыдно? Пожалуй, все-таки нет. Может, старший Кудеяров и правда никогда в жизни не промышлял разбоем или воровством, но белым и пушистым уж точно не был. Раньше — да и сейчас назвать его честным человеком язык бы, пожалуй, не повернулся.

Но сочувствие все-таки было. Да и симпатий этот таежный медведь вызывал куда больше, чем его сынуля и все Прошкины прихлебатели вместе взятые. Такие, как он, умеют держать слово — и из Кудеярова вполне мог бы выйти надежный союзник.

Но записывать его в благодетели я уж точно не собирался.

— Как-нибудь обойдусь, — тихо повторил я. — Ничего личного, Фома Ильич. Если хотите — считайте это моей маленькой прихотью.

На этот раз игра в гляделки длились чуть ли не минуту. Никакого магических способностей у Кудеярова, ясное дело, не было — зато опыта хватало с лихвой. И он «просвечивал» меня не хуже Дельвига. Словно пытался понять — что же за птица этот странный гимназист напротив.

И, кажется, все-таки понял.

— Ну… Дело твое, Володя Волков. Что от денег отказался — это я уважаю даже. — Кудеяров убрал ассигнации и снова завозился за воротом пиджака. — Но тогда вот чего возьми.

Когда в полумраке салона блеснул металл, я едва не дернулся. Но никакой угрозы, похоже, все-таки не было: здоровенная ручища вытаскивало оружие за ствол, да еще и нарочито-медленно. И я даже успел подумать, что в этом мире чуть раньше положенного изобрели то ли американский «кольт», то ли советский «Тульский-Токарев»…

Нет, показалось — пистолет Кудеярова изрядно напоминал оба сразу, но, конечно же, не был ни тем, ни другим. Хоть и приходился «американцу» весьма и весьма близким родственником. В моем мире бельгийский М1903 конструкции Джона Браунинга появился в России совсем недавно — в прошлом году, если не в этом. И закупали его не так уж и много — всего несколько тысяч для полиции, Отдельного корпуса жандармов и охраны железной дороги. Конкретно этот — судя по клейму С. З. Ж. Д. — был явно из последних… И вряд ли законного происхождения.

— Бери-бери, не куксись. — Кудеяров чуть ли не насильно впихнул пистолет мне в руки. — Даст бог — не пригодится.

Глава 31

Глава 31

— Ну, милостивые судари… — Я поднял чашку. — За нас!

— За ваше здоровье, миряне, — протянул в ответ Петропавловский. — И за окончательную победу сил добра.

С этим я, пожалуй, мог бы поспорить — но не стал. Слишком уж хорошее у всех было настроение. Чай оказался вкусным, баранки еще вкуснее, а солнце — неожиданно ярким и почти по-летнему теплым, словно сама природа решила наградить нас за все пережитые неприятности.

Такой вот подарок на первое мая. В этом мире, конечно же, еще не успели придумать Интернационал и Праздник солидарности трудящихся, и даже обычных для начала двадцатого века рабочих демонстраций как будто не наблюдалось. Самый обычный день — хотя и не совсем. Уж я-то мог вспомнить обычаи куда старше, чем забастовки и тайные встречи революционно настроенных заводчан.

Особая точка в ежегодном цикле. День, когда зима окончательно и бесповоротно уходит, уступая свои права лету. Бельтайн, Майское Древо, Еремей-запрягальник — как его только не называли, в зависимости от географии и конкретной даты. В легендах Вальпургиева ночь с тридцатого апреля на первое мая обрастала жутковатыми подробностями вроде шабаша ведьм или кровавых языческих ритуалов, но на деле все сводилось исключительно к хороводам, громадным кострам — символу летнего солнца — пляскам вокруг украшенных шестов, пирушкам и иногда — разврату.

Для последнего компания была явно не самая подходящая, но пирушку мне все-таки устроили: удрали из гимназии, прогуляли латынь и историю, поболтались по центру города и в конце концов остановились на Васильевском — буквально в двух шагах от моего жилища. Поскребли по карманам и решили хоть на часик устроиться в заведении напротив Смоленского кладбища, одновременно напоминавшем и кондитерскую, и неожиданно приличный и чистый кабак. В пользу первого говорили пузатый самовар на столе и свежая выпечка, а в пользу второго — меню и весьма пространный ассортимент алкогольных напитков. Петропавловский даже попытался выпросить подать нам пива в кружках, но хозяин остался непреклонен: ничего подобного гимназистам не полагалось.