Но один урка все-таки успел проскочить: невысокая худощавая фигура метнулась из-за стойки и, чудом ускользнув от выстрелов, рванула вверх по лестнице в углу зала.

— Прошка! — Фурсов бестолково пальнул из «нагана» вслед узкой спине. — Уйдет, сукин сын, уйдет ведь!

— Не уйдет, — прорычал я.

Бой накачал меня азартом и злобой до самых краев, и зверь рвался наружу с утроенной силой. А последние пару минут я и вовсе балансировал на грани трансформации — поэтому и рванул за Прошкой, не поднимаясь с пола, на четвереньках. В два прыжка махнул через весь кабак и только потом выпрямился, снес ботинком чью-то некстати подвернувшуюся челюсть — и полетел по ступенькам вверх на второй этаж.

Р-р-раз!

Прошка развернулся так быстро, что я едва успел замедлить шаг и подставить руку. Остро отточенное лезвие прошлось по предплечью, вспарывая и одежду, и кожу под ней. По локтю тут же заструилась кровь, и зверь внутри взревел, требуя тут же наказать обидчика — но я удержал его и даже заставил чуть отступить.

Нет, Прошка не был Владеющим. Его тело не обладало сверхчеловеческой мощью Таланта. Даже в этом мире мне уже встречались противники куда проворнее и сильнее физически — но он оказалась куда опаснее их всех… Возможно, даже вместе взятых.

Колючие злые глаза, плешь на лбу, не раз сломанный нос. Лицо, покрытое глубокими и уродливыми рытвинами, которые когда-то давно оставила оспа — видимо, так и появилось прозвище «Рябой». Подбородок, заросший похожей на плесень густой серой щетиной. На вид Прошке было лет сорок-пятьдесят, немалую часть из которых он наверняка провел на каторге и в казематах. Природа не наградила его ни ростом, ни выдающим сложением, однако силы в худых костлявых руках было еще достаточно.

Но куда страшнее ее был опыт — десятки, а может, даже сотни таких вот кабацких ножевых стычек. Прошка не зря носил титул криминального князя всего Апраксина двора и уж точно не раз отстаивал его в бою. Финка плясала, как палочка в руках умелого дирижера. Переливалась блеском стали, вертелась между пальцев, искрилась в тусклых лучах лампочки под потолком — то являя лезвие целиком, то обманчиво исчезая, прячась в ладони.

Движения Прошки завораживали — так, что я едва успел среагировать, когда он снова атаковал. Пробил левой рукой, растопырив пальцы — и тут же добавил оружием, с обманчивой медлительностью обозначив выпад в голову — и вдруг бросил лезвие вниз, к животу.

Я перехватил тощее запястье — и тут же отпустил, когда финка крутанулась, грозя подрезать сухожилия. Прошка ушел от нацеленного в подбородок кулака, скользнул подошвами ботинок по полу и снова встал в стойку. И на этот раз уже без выкрутасов с финкой.

Видимо, сообразил, что «загипнотизовать» меня больше не выйдет.

— Давай, — хрипло проворчал он, неторопливо водя лезвием по воздуху, — иди сюда, псина горбатая.

Вряд ли Прошка разглядел, как изменилось мое лицо, скорее просто выругался. Бросил наугад — и попал, заставив зверя сердито зарычать, обнажая отросшие острые клыки. Где-то на первом этаже еще грохотали выстрелы. Слышались вопли, звенела разбитая посуда, но здесь, наверху, это не имело ровным счетом никакого значения. Остались только мы втроем.

Я, мой противник и лезвие финки между нами.

Несколько мгновений мы стояли почти без движения, глаза в глаза — и первым не выдержал Прошка. То ли боялся, что ко мне придет подкрепление, то ли спешил поскорее закончить с дракой и удрать — его оружие вдруг исчезло, чтобы через мгновение вновь крутануться из ладони прямо к моему горлу.

Но на этот раз я оказался готов. На моей стороне были молодость, скорость и звериная мощь тела, на стороне Прошки — пятнадцать сантиметров заточенный стали, родные стены вокруг и природный талант убивать, который не смогли вытравить ни годы, ни выпитый к вечеру алкоголь. Они почти уравнивались шансы, и победу в этой схватке мог принести только опыт.

И его у меня все-таки оказалось больше: Прошка знал десятки и сотни трюков с клинком, но в моем арсенала нашлась бы целая тысяча. Еще двух или трех резких и внезапных, как сама смерть, выпадов хватило, чтобы я окончательно раскусил его хитрую тактику — и начал действовать.

Раз — моя рука перехватила удар. Два — скользнула вниз по запястью и до хруста стиснула пальцы. Три — вывернула так, что острие финки теперь смотрела в грудь самому Прошке. Тот дергался, лягался и рычал, пытаясь снова крутануть лезвие, но теперь я держал его кисть намертво, ломая хрупкие суставы и продавливая лезвие прямо к вырезу на рубахе.

— Чур меня, собака, — прохрипел Прошка, пятясь назад. — Ты кто ж такой?..

— Смерть твоя.

Финка с хрустом вошла в плоть ровно между ключиц. Глубоко, по самую рукоятку — пока острие не уперлось в позвоночник. В угасающем взгляде не было больше ни страха, ни боли. Только удивление и какая-то глупая обида, будто Прошка до сих пор пытался понять, как его — взрослого мужика, опытного и матерого каторжанина — смог одолеть какой-то безусый юнец.

Я разжал пальцы и легонько толкнул. Прошка отступил на шаг, на второй, рухнул на колени — и, осев, покатился вниз по лестнице, напоследок мазнув по верхней ступеньке окровавленной ладонью.

А мне оставалось только последовать за ним — шум внизу затих, и больше сражаться было, похоже, не с кем. «Каторга» осиротела, и теперь в зале кабака безраздельно властвовали уцелевшие в бою сибиряки и Петропавловский с Фурсовым.

— Сдох, никак. — Кудеяров легонько пнул распростертое на полу Прошкино тело. — Собаке — собачья смерть.

Эпилог

Эпилог

Антон Сергеевич Дельвиг работал. Уже который день — без выходных, без перерывов, а иногда даже без сна. Обедал как попало, на бегу — и снова садился за руль и мчался по очередному экстренному делу, снова насилуя двигатель казенного автомобиля и собственное измученное тело.

Тоже казенное, как и машина. Капеллан целиком и полностью принадлежит не себе самому, а Господу Богу, Ордену Святого Георгия, народу и отечеству. И если уж служба того требует… Но Антон Сергеевич не жаловался. Ни раньше, ни даже сейчас, когда от бесконечной беготни глаза закрывались, а голова гудела, как соборный колокол. В конце концов, такую судьбу он выбрал сам. В тот самый день, когда предпочел почетной и перспективной службе в гвардейском полку пурпурный крест на шее и духовный сан.

Выбрал — и никогда о том не жалел.

И не было для Антона Сергеевича большей радости, чем защищать родной Петербург. И Словом Божьим, и собственным Талантом — а случалось, что и оружием, встав бок о бок с простыми солдатами. Ни других не жалел, ни себя, а нечисти никакой пощады не давал. Денно и нощно сражался георгиевский капеллан во славу Господню, и хоть бы сам Змей изволил выползти в город — не испугался бы.

Всякого повидал Антон Сергеевич и ко всякому успел привыкнуть, но в последние месяцы случалось такое, чего прежде никогда не бывало. Ладно бы Упыри с Жабами и Лешими, а такое…

Антон Сергеевич протяжно вздохнул, покачал головой и подтянул поближе лежавший на столе свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Каждое утро теперь начиналось не с кофе, даже не с дежурной папиросы натощак, а с такого вот… ритуала. Листать газету, просматривать страницы — и надеяться, что хотя бы один день обойдется без странных новостей, коих в последнее время было немало. Жутковатые убийства, исчезновения и неизвестные болезни, от которых не находилось никакого лечения — да еще в самом высшем свете столичной знати…

Но на этот раз, кажется, повезло.

— Побоище на Апраксином дворе. — Антон Сергеевич прочитал заголовок и, чтобы не терять времени, сразу же перескочил в самый конец статьи. —… закончилось крупным пожаром на углу Садовой улицы. Постовой с Сенной площади сообщил о поджоге, однако старшие полицейские чины…

Ерунда, мелочи. Для простых обывателей драка на рынке с чуть ли не дюжиной трупов наверняка стала чем-то выдающимся, волнующим и даже страшным, но Антона Сергеевича не волновала ничуть. Ни сама бойня толпа на толпу, ни сожженный неведомо кем кабак напротив Апраксина двора, ни смерть небезызвестного Прохора Михайлова, которого нашли среди пожарища с финкой в горле. Хоть тот и считался в Петербурге фигурой изрядной — и по слухам даже держал у себя легендарный воровской общак.

Не до было Антону Сергеевичу, совсем не до того. И не тревожили его ни беспорядки, ни пожар, ни покойные каторжане, прибери Господь их души. Посерьезнее проблемы имелись, и намного — как бы не во все сто раз… хоть вот эта самая штуковина!

Антон Сергеевич отложил газету и снова пододвинул к себе тряпицу с птичьим черепом, насаженным на палку. Гадость! Вроде той, что не в меру знающий гимназист Волков отыскал в подвале на Васильевском. Разве что чуть побольше и поуродливее — хотя, казалось, куда уж хуже… Но сила в ней была точно такая же. Тяжелая, густая и недобрая.

Будто прямо на столе у капеллана вдруг открылся крохотный Прорыв.

Уже вторая находка. И если первая вполне могла оказаться чей-то дурацкой шуткой, за которой последовала череда совпадений, то еще одна… Значит, гимназист и правда оказался не так прост. И еще как не прост!

— Захар! — позвал Антон Сергеевич. — А ну-ка подойди сюда!

— Так точно, ваше преподобие! Я сейчас, мигом.