Я встал и подошел к столу. Собственно, было не столь уж и важно, сам он додумался до такого или подсказал ему кто, сути самого проступка от этого не меняется. Вот тут только Иван обратил на меня внимание. Наверное, думал, что какой-то помощник Ушакова в углу притаился. Теперь же, когда свет свечей падал на меня, наконец-то узнал и неловко поднялся на ноги.
– Государь, Петр Алексеевич.
– Очень разочаровал ты меня, Иван. Даже самому удивительно, как горе от твоего предательства сердце сжало.
– Государь? – Иван так удивленно смотрел на меня, словно действительно не узнал или не увидел, когда я только вошел. – Разве не должен ты в постели сейчас находиться? Или же я все-таки окочурился в какой-нибудь луже, и теперь ты явился ко мне немым укором, чтобы сообщить, что не достоин Ванька Долгорукий небес?
– Э-э-э, – я повернулся к Ушакову, но тот ответил мне удивленным взглядом и развел руками.
Ванька в это время отодвинулся на кровати к стене, практически завалился на нее, истово крестясь.
– Спаси, Господи, раба твоего грешного, – бормотал Долгорукий.
Мне же, глядя на него, очень сильно захотелось подойти и вмазать ему по морде. Отказывать себе в этом удовольствии я не стал, подошел поближе и сунул ему кулак в рожу, даже без замаха. Что ни говори, а удар у меня, несмотря на юный возраст, был хорош. Голова Ивана откинулась назад и стукнулась о стену. Он взвыл и принялся барахтаться на кровати, пытаясь принять сидячее положение, но хотя бы перестал креститься, перемежая крещение с молитвами.
– Аккуратнее, государь Петр Алексеевич, – ко мне подскочил Ушаков. – Ну как можно-то, собственноручно? У нас для мордобития специальные людишки обучены, а то поранишься еще об эту харю разбойную?
Я смотрел на него и не знал, плакать мне или смеяться.
– А скажи мне, Андрей Иванович, ты чему детишек в классах, что на паях с Минихом открыл, учишь?
Я покосился на Ваньку, который наконец-то сел прямо и теперь настороженно смотрел на меня, словно бы еще не веря, что я – это я, но уже начав испытывать определенные сомнения в своем мракобесии.
– Пока что письму, счету и языкам, государь. Специальные науки начнутся не ранее следующего года, – он вздохнул. Я его понимаю, мне бы лично не хотелось своих птенцов на учителей оставлять, тем более что рядом этот солдафон Миних обретается, который не знает, что специальные мордобитные людишки существуют, а предпочитает самолично рыло чистить. – Ты лучше скажи, государь, где планируешь столицу оставлять?
Хороший вопрос. Очень животрепещущий. Потому что я не знаю. Для меня всегда столицей была Москва, но строящийся Петербург тоже был важен, и что случится, если двор не переедет туда? Это строительство, на которое было так много брошено, просто загнется. Сейчас зима, и у меня есть время, чтобы подумать. Разобраться с более насущными вещами, а потом… не знаю, смотреть буду. Нужно сначала туда съездить, осмотреться.
– Государь мой, Петр Алексеевич, это взаправду ты? – хриплый голос Долгорукова избавил меня от ответа.
– Ну а кто, коль не я? – я повернулся к Ваньке, который хмурился, разглядывая меня.
– Кого ты увидеть-то хотел, если не меня?
– Не знаю, – Долгорукий осторожно обхватил руками голову. – Башка трещит, ничего не приходит в нее окаянную.
– Сколько же ты пил, не просыхая? – я продолжал смотреть, не подходя, однако, ближе.
– Как одно завещание Катюхе отдал, а второе, уже подписанное – отцу, по его требованию, так и на зеленого змия потянуло. Забыться хотел. Думал, умираешь ты, государь.
– Вот это номер, – я быстро взглянул на Ушакова. – Значит, два завещания было. И куда второе делось? Вот что, некогда мне тут князя убеждать, что я жив и даже здоров, оставляю тебе его, Андрей Иванович. Сейчас обстоятельства изменились, Иван уверовал, что со мной все в порядке и завещание пока не пущено в ход, и, может быть, станет от этого более разговорчивым. Так что разузнай все, как было, и мне доложи. Я твоего доклада ждать буду.
Повернувшись, я вышел из этой конуры, оставив Долгорукова и Ушакова наедине. Ванька не дурак, быстро сообразит, что отца с дядькой повязали, и сидят они не в кладовках со всеми удобствами, а в самых настоящих камерах, с Остерманом перестукиваются. Так что слишком запираться не должен. Тем более что, похоже, с сестрой Петра Шереметева у него и вправду не только расчет играет. Наталия-то Борисовна влюбилась как кошка, пойдет за ним хоть в Сибирь, хоть на Луну полетит, даже завидки берут. Я-то жениться буду на той, кто сумеет принести Российской империи хорошие дивиденды. Хорошо будет, если мы с женой терпеть друг друга сможем, что весьма необходимо для рождения наследника.
Когда я уж подходил к кабинету, ломая голову над тем, с какой стороны приступить к задуманным обустройствам городов, ко мне подскочил Репнин.
– Государь, Петр Алексеевич, тут к тебе Брюс и Плещеев рвутся. Изволишь кого принять, или обоих? Или, может, гнать пока в шею?
– Конечно же обоих, тем более что Брюса я уже заждался совсем, – таким нехитрым способом обозначив приоритет в том, кого из посетителей хочу видеть первым, я зашел в кабинет.
Не успел я даже подойти к столу, как ворвался возбужденный Брюс, тряся какими-то веревками.
– Какая радость, что все обошлось и болезнь минула тебя стороной, государь, – выпалил он, без разрешения падая в кресло. – Я как раз проверял, как идут работы по разбору в нашем будущем училище, когда появились эти листы, в которых о задуманных Верховным тайным советом злодеяниях говорилось. Вот прямо так и захотелось выскочить и броситься Алешке Долгорукому бока наминать, но потом вспомнил я, старый осел, что арестовали его, выволокли прямо посреди ночи, чуть не в исподнем, и успокоился, сразу понял, что все в порядке у тебя.
Да, Юдин такую душещипательную историю написал, что у меня самого руки в кулаки сжимались, когда я читал, так обидно за мальчика-царя было. Получилось коротко, но емко. Он был весьма ограничен изначальным размером текста, чем был сначала жутко разочарован, а то бы целый том умудрился накатать. А вот то, что это именно Ушаков любил людей по ночам из постелей в холодную тянуть, это я уже понял, не Бирона то было извращение, а вот такое интересное чувство юмора у начальника Тайной канцелярии. Затея с листовками сработала на ура. Но это было не ново, про памфлеты, разбрасываемые по Парижу еще при Людовике Тринадцатом, по-моему, все знают. Я пока не привнес в этот мир ничего существенно нового, всего лишь добывая из загашника памяти то, что уже было известно, только по каким-то причинам не получило распространения.
– Ну что ты, Яков Вилимович, никак не мог я землю эту покинуть, дел-то еще много не сделано, – я дернул шнур, вызывая Митьку. – Принеси нам сбитня, а мне пускай кофе сварят, да не ведро, а чуток поменьше, лучше свежий потом сделаете.
Митька, как обычно продемонстрировав мне одну только голову, кивнул и исчез.
– Я вижу, что ты пытаешься с задумкой дедовой разобраться, а ведь я тебе еще одну хочу подкинуть.
– А, да, разобрался, очень, очень толково, – Брюс закивал головой. – И польза от такого устройства очень и очень немалая, только есть одна проблема – вот! – и он бросил веревки, которые держал в руках, на стол. – Медная проволока, латунная, дорого, конечно, но можно подумать, как упростить. Я даже уже придумал, как можно сматывать, чтобы не повреждались, и даже парусину пропитал воском, чтобы воду не набирала, – Брюс говорил быстро и возбужденно, перескакивая с одного на другое, но я его не перебивал, внимательно слушая. – Как можно протянуть этот шнур на большое расстояние? Ведь расстояние должно быть большим, иначе это изобретение будет всего лишь любопытной диковинкой, игрушкой, коей дети будут развлекаться.
– Под землей? – задал я невинный, в общем-то, вопрос. Я ждал его, готовил какие-то аргументы, но все вылетело из головы из-за невиданного энтузиазма Брюса. – А что, я планирую, как только снег сойдет, дорогами вплотную заняться. Вот рядом с дорогами и траншею сразу для шнура пробить?
– Под землей? – он посмотрел на меня слегка затуманенным взглядом. – А ведь может сработать, да. Только зима стоит самая середина, когда же все растает? – он вскочил и тут же сел обратно под моим насмешливым взглядом. – Прости, государь Петр Алексеевич, я увлекся очень этой идеей.
– Ну дык именно это я в тебе и ценю, Яков Вилимович, – я прислонился поясницей к краю стола и сложил руки на груди. В кабинет вошел Митька, разлил сбитень по чашкам, сунул одну Брюсу и неслышно удалился. Яков Вилимович сделал маленький глоток и одобрительно кивнул. – Я вот что хотел предложить. В училище будут отроки не только учиться, но и проживать, и быстро возникнет проблема общей загаженности, понимаешь, о чем я говорю?
Брюс кивнул, но довольно неуверенно.
– Ты же инженер, вот и реши эту инженерную задачку – заложить канализацию, как в Вавилоне али в Древнем Риме, дабы все, что извергнут отроки из себя, вывести за пределы. С системой коллекторов и самое главное, место определи, для отстойника, где будем, ну, скажем, известью всю заразу сжигать. Да подумай, как можно воду прямо в комнаты специальные подавать, дабы омовения отроки и наставники оные могли совершать, не думая, куда воду грязную девать.