«Капуста!»

Я носился вокруг наугад, пока не почувствовал сильную жажду. В горле и легких ощущался такой жар, словно они вот-вот воспламенятся. Мышцы на ногах болели так сильно, что я подумал, что растянул их. Я был как в бреду, голова слегка кружилась. Это напомнило мне один день из прошлого, когда я испытал похожее состояние физического истощения и эмоциональной боли. Но я старался отогнать от себя мрачные впечатления, навеянные этим воспоминанием.

Это было четыре года назад. Я никогда не забуду тот день, как бежал со всех ног в больницу. У мамы случился очередной приступ. Она уже провела там довольно долгое время и спала часами, просыпаясь только от приступов боли. Врачи мне всегда сообщали об этом, и тогда я мчался, чтобы быть рядом с ней.

В тот день она сидела в кровати, мучаясь от боли. Ее трясло, и она то и дело повторяла, что ей холодно. Я был напуган, никогда не видел маму в таком состоянии. Я всегда помнил ее веселой, оживленной и сердечной. Она всегда была на моей стороне. Рядом с ней я чувствовал себя абсолютно защищенным. А теперь она собиралась покинуть меня. Я был так встревожен и расстроен, что боялся потерять сознание. Она повторяла что-то вполголоса, что почти невозможно было разобрать. «Прости… прости, мне так жаль, что я оставляю тебя одного». Комок подступил к горлу, и слезы покатились по моим щекам. Меня сотрясали беззвучные рыдания.

Она промучилась так в течение часа, а потом ей ввели внутривенно обезболивающее, погрузившее ее в глубокий сон. Теперь она мирно спала. Так мирно, что было сложно поверить, что совсем недавно ее мучили такие сильные боли.

Я расслабился и полностью вымотанный сел на стул рядом с кроватью. Вскоре я тоже уснул.

Я понятия не имел, сколько времени прошло, но, когда проснулся, мама сидела в кровати, читая книгу под маленькой портативной лампой. Неожиданно она снова вернулась в свое нормальное состояние.

«Ты хорошо себя чувствуешь, мама?»

«О, ты проснулся. Да, сейчас все в порядке».

«Отлично».

«…Я думаю, что со мной будет».

Мама разглядывала свое запястье. Она очень сильно похудела.

«Я стала совсем как Латук».

«Мама, не надо так говорить!»

«Ты прав, извини».

Окно больничной палаты выходило на запад, и закатное солнце пылало ярко-розовым цветом, еще ярче и красивее, чем обычно. На маминой прикроватной тумбочке стояла фотография. Это была одна из тех фотографий, которые мы сделали во время нашей поездки к горячему источнику. Мама, папа и я – мы все смотрим на камеру, улыбаясь, повернувшись к океану спиной.

«Поездка на горячий источник была чудесной».

«Да, действительно».

«Я тогда разволновалась, а что, если мы не найдем нужный нам отель».

«Да, я и вправду тогда запаниковал».

«А когда вспоминаешь об этом сейчас, то все кажется таким забавным».

«Да, так и есть».

«Сашими там были вкусные».

«Мы должны съездить туда еще раз».

«Да, должны. Но не думаю, что это возможно».

Мама говорила об этом так буднично, несколько раз упомянув, что она не верит, что это произойдет. Я не мог заставить себя как-то отреагировать на ее слова.

«Похоже, папа еще не приходил, верно?»

Я больше не мог обходить стороной этот деликатный вопрос.

«Нет, похоже, нет…»

«Я просила его навестить меня, но он ответил, что придет после того, как закончит ремонтировать часы, которыми сейчас занимается».

«О, вот как…»

У мамы были любимые наручные часы, которые она носила постоянно. Именно эти часы чинил отец. И это были единственные наручные часы, приобретенные ею за все время… что довольно странно, учитывая тот факт, что она вышла замуж за человека, зарабатывающего ремонтом часов.

Это был наш последний разговор. Вскоре ей стало хуже, и через час она умерла.

Это был наш последний разговор. Вскоре ей стало хуже, и через час она умерла.

«А что такого особенного в этих часах?»

«Это первый подарок, который сделал мне твой отец».

«О, вот как».

«Он собрал их собственноручно из антикварных деталей из своей коллекции».

«Так он действительно сделал что-то хорошее однажды?»

«Да. Ты знаешь, он правда очень милый. Просто ему сложно выразить это».

Когда мама заговорила об отце, она вдруг стала вести себя как молоденькая девушка, рассмеявшись девчоночьим смехом.

«На прошлой неделе, когда твой отец приходил ко мне, я сказала ему, что мои часы остановились. И тогда он забрал их, молча. Думаю, он хотел починить их».

«Но, боже мой, почему именно сейчас?»

«Не переживай из-за этого. Я счастлива, что ты здесь. Но все люди разные. И есть разные способы показать кому-то свою любовь».

«Не знаю…»

«Именно так все и происходит».

Это был наш последний разговор. Вскоре ей стало хуже, и через час она умерла.

Я звонил в мастерскую не переставая, но отец не снимал трубку. Наконец он пришел, спустя полчаса после ее смерти. В руках он держал мамины наручные часы. Он не смог завести их. Мамино бездыханное тело лежало там, и тогда я проклял его.

Почему теперь? Почему в такое время? Я просто не мог его понять, как бы мама ни пыталась мне это объяснить.

Они забрали маму в морг. Больничная палата опустела. На кровати, где лежала мама, осталась только чистая белая простыня… Это уже было выше моих сил. На прикроватной тумбочке лежали ее наручные часы. Она всегда носила их, не снимая. Они словно срослись с ней. А теперь из них вышла вся жизнь. Наручные часы стали бесполезным предметом, мусором. Я вдруг вспомнил красный ошейник Латука, и эта мысль только усилила мою боль. Я взял часы и прижал их к сердцу, а потом заплакал, стоя там в одиночестве.

С того дня мы с отцом больше никогда не разговаривали.

Даже сейчас я не могу сказать, как так произошло, что у нас с отцом все разладилось. Мы были счастливой семьей. Мы были близки. Вместе выходили куда-то поесть или ездили отдыхать. Но со временем, по непонятной для меня причине, те основы, на которых строились взаимоотношения с отцом, просто прогнили.

Но все равно мы – семья. Порой ты воспринимаешь как нечто само собой разумеющееся то, что твои родные всегда будут рядом и что вы как-то худо-бедно справитесь со всеми проблемами.

Я всегда верил в это. Никогда не подвергал сомнению этот очевидный факт. Но по иронии, в силу того что мы оба верили в эту негласную истину, мы с отцом так никогда и не осмелились поговорить друг с другом, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь или о чем ты думаешь. Мы оба продолжали верить, что чувства каждого из нас по отдельности наверняка отражали истинное положение дел.

Но все работает совсем иначе. Вместо того чтобы думать о семье как о чем-то постоянном, к чему ты принадлежишь, не следует забывать, что она живой организм, на который ты можешь повлиять своими конкретными поступками. Семья – это глагол – ты «делаешь семью». Мой отец и я были двумя независимыми индивидуумами, которые волею судьбы оказались связанными кровно. И так как мы долгое время держали с ним дистанцию, не пытаясь наладить отношения, то в конце концов последняя ниточка, связывавшая нас, оборвалась.

Даже когда мама заболела, мы с отцом так и не заговорили друг с другом. Мы оба ставили свои потребности и интересы выше семейных. Мы не думали о маме и о том, в чем она нуждается. Даже когда мама стала чувствовать себя все хуже и хуже, она продолжала делать всю работу по дому. И хотя я догадывался, что уже пора показать ее врачу, я так и не отвел ее в больницу. Я только обвинял отца за то, что он, как прежде, ожидает от нее выполнения домашних обязанностей, даже в таком состоянии. И я догадываюсь, что он, в свою очередь, обвинял меня в том, что я не могу сводить ее к доктору.

Когда конец был уже близок, меня заботило только одно – быть рядом с мамой. А единственное, что, похоже, беспокоило отца, – это починить ее часы. Даже мамина смерть не смогла объединить нас.

Я мчался, не понимая куда, но все равно не мог нигде найти Капусту. Может быть, и вправду все кошки на земле пропали? Неужели я заставил Капусту исчезнуть? Неужели я никогда не увижу его снова? Никогда больше не смогу погладить его мягкую шерсть, ощутить тепло его тела, коснуться его виляющего хвоста или его мясистых лапок, или почувствовать глухой стук его маленького сердца?

Уже не было ни мамы, ни Латука, и, возможно, Капуста тоже исчез. Я не хотел оставаться в одиночестве. Я был убит горем, разгневан, встревожен и переполнен болью. Глаза мои наполнились слезами. Я продолжал бежать, тяжело дыша и высунув язык. Я еле переставлял ноги, но плелся до тех пор, пока у меня снова не заболела голова, и я рухнул на холодный каменный тротуар. Но все равно пытался неуклюже ползти.

А потом я различил булыжники мостовой. Посмотрел вверх и понял, что добрался до площади, где пару дней назад встретил свою бывшую девушку. Я одолел расстояние, которое трамвай проходит за тридцать минут. Но мне на это потребовалось значительно больше времени. Холод мостовой вернул меня к жестокой реальности.

Я ликвидировал всех кошек. И вместе с ними Капусту.

Но вдруг я услышал мяуканье. Мне показалось, что оно доносится откуда-то издалека. Я машинально встал. И снова послышался знакомый голос. Я побежал на звук. Может, мне все это снилось? Или же происходило в действительности? Голова моя кружилась, мысли перескакивали. Я заставил себя бежать, даже несмотря на то, что ноги были как свинцом налитые. Ориентируясь на звук мяуканья, я увидел, что стою напротив красного кирпичного здания. Это был кинотеатр.