– Нельзя терять надежды.
Она растерянно, но вместе с тем пристально посмотрела на меня.
– Да-да, конечно, вы правы… Надежда – это главное…
Я нарушил ее душевный покой и улыбнулся про себя, подумав, в какую категорию запишет она меня: «чистых»? Или нет?
Мы вернулись в кабинет Уинслоу. Он заварил кофе и повел речь о своей работе.
– Это неплохое место. У нас нет штатного психиатра, только консультант, он появляется раз в две недели. В общем, это не имеет значения. Все наши психологи работают, не щадя себя. Можно было бы нанять и психиатра, но на те же деньги я держу двух психологов – людей, которые не боятся отдать нашим пациентам частицу самого себя.
– Что вы имеете в виду под «частицей самого себя»?
Сквозь усталость Уинслоу мелькнуло раздражение, и в голосе появились недовольные нотки.
– Масса людей дает нам деньги или оборудование, но мало кто способен отдать время и чувства. Вот что я имею в виду!
Он показал на пустую детскую бутылочку, стоящую на книжной полке. Я сказал, что уже обратил на нее внимание.
– Там вот, многие ли из ваших знакомых готовы взять на руки взрослого мужчину и кормить его из этой самой бутылочки, рискуя оказаться при этом обделанными с ног до головы? Вы удивлены! Вы не можете понять этого, сидя в своей научно-исследовательской башне из слоновой кости. Откуда вам знать,
Тут уж я не мог сдержать улыбки.
Уинслоу сразу же встал и ледяным тоном попрощался со мной. Если я в конце концов попаду сюда и он узнает мою историю, он поймет. Такой человек способен понять.
Я вел машину в Нью-Йорк, и ощущение холодной серости вокруг меня дополнилось внутренней отрешенностью от всего. Никто из тех, с кем я говорил, ни словом не упомянул об излечении своих больных, о возможности того, что когда-нибудь их можно будет вернуть обществу… и самим себе. Ни единого слова надежды. Пациенты были для них живыми мертвецами – нет, хуже, никогда не жившими людьми, обреченными бездумно воспринимать пространство и время в бесконечном чередовании дня и ночи.
Я вспомнил хозяйку дома – женщину с багрово-красным родимым пятном в пол-лица, заику учителя, добрую директрису, молодого психолога с усталым лицом. Как
…А коттеджи, которые мне не показали?
Может быть, и я вернусь сюда и проведу в Уоррене остаток жизни. В ожидании…
15 июля
Раз за разом откладываю встречу с матерью. Мне ужасно хочется повидать ее, но я понимаю, что, пока не разберусь, что же, собственно, ждет меня, проку от этой встречи будет мало.
Элджернон отказывается бегать по лабиринту, никакая награда на него не действует. Сегодня я зашел посмотреть на него и столкнулся с Немуром и Штраусом, они с обеспокоенным видом наблюдали, как Барт насильно кормит его. Странно видеть этот белый пушистый комочек привязанным к лабораторному столу и Барта, склонившегося над ним с пипеткой в руке.
Если и дальше будет так, придется поддерживать в нем жизнь инъекциями. Не сводя глаз с извивающегося под ремешками Элджернона, я представил, как они охватывают мои собственные руки… ноги… Я начал задыхаться и в поисках свежего воздуха выскочил из лаборатории. Пора бы перестать отождествлять себя с ним.
Я зашел в бар Мюррея и выпил, потом позвонил Фэй, и мы совершили обычный обход злачных мест. Фэй раздражена тем, что я перестал выводить ее на танцы. Вчера вечером она разозлилась и ушла не попрощавшись. Она не имеет ни малейшего представления о моей работе. Ей просто наплевать на нее, но мне трудно винить в этом Фэй. Ее интересуют только три вещи – танцы, живопись и секс. Единственное, что способен разделить с ней я, – это секс. Глупо даже пытаться заинтересовать ее своей работой. Так что она ходит танцевать без меня. Позавчера она рассказала, что ей приснилось, будто она подожгла все мои книги и записи и как мы потом весело плясали вокруг костра. Нужно быть с ней поосторожнее – она начинает предъявлять требования. Я только что осознал, что моя квартира стала походить на квартиру Фэй, постепенно превращаясь в грязную свалку. И я слишком много пью.
16 июля
Вчера вечером Алиса и Фэй наконец-то встретились. Алиса пришла, узнав от Барта, что произошло с Элджерноном. Она догадывается, что это может означать, а кроме того, чувствует себя виноватой в том, что втравила меня в это дело.
Мы долго пили кофе и разговаривали. Я знал, что Фэй умчалась в «Звездную пыль», и не ждал ее так рано. Однако примерно без четверти два мы были поражены внезапным появлением моей соседки на пожарной лестнице. Она постучала в окно, открыла его, влезла и вальсируя прошлась по комнате с бутылкой в руке.
– Устроим вечеринку. Я принесла свою долю.
Я уже рассказывал ей, что Алиса тоже работает в университете, и упоминал Алисе о существовании Фэй – так что встреча не оказалась для них неожиданной. Бросив друг на друга несколько оценивающих взглядов, они заговорили об искусстве, обо мне и, казалось, забыли о моем присутствии. Да, они понравились друг другу.
– Надо еще кофе сварить, – пробормотал я и поплелся на кухню, оставив женщин наедине.
Когда я вернулся, Фэй уже сняла туфли и сидела на полу, отхлебывая джин из бутылки. При этом она объясняла Алисе, что, по ее глубокому убеждению, для человеческого тела нет ничего лучше солнечного загара и что колонии нудистов – готовое решение моральных проблем человечества.
Алиса несколько нервно посмеялась над предложением присоединиться к упомянутой колонии и приняла от Фэй стаканчик с выпивкой.
Мы просидели почти до утра, и мне захотелось проводить Алису домой. Она попыталась сказать, что в этом нет надобности, но Фэй тут же заявила, что только совершенная дура может выйти в такой час одна на улицу. Я вышел из дома и поймал такси.
По дороге Алиса сказала:
– Что-то в ней есть. Не знаю, что именно… Открытость, откровенность, полное отсутствие эгоизма…
С этим я не мог не согласиться.
– И она любит тебя.
– Нет. Она любит всех, а я – всего лишь сосед по лестничной клетке.
– А ты любишь ее?
– Единственная женщина, кого я любил и люблю, – это ты.
– Давай не будем говорить об этом.
– Ты лишаешь меня интереснейшей темы для разговора.
– Чарли, меня очень беспокоит твое пьянство. Я знаю кое-что об этих похмельях…
– Передай Барту, чтобы он хранил свои наблюдения и выводы в соответствующих рабочих журналах. Я не позволю ему настраивать нас друг против друга! Я сам знаю, сколько мне можно пить!
– Мне уже приходилось слышать такое.
– Но не от меня.
– Это – единственное, что мне не нравится в Фэй. Она заставляет тебя пить и мешает работать!
– С этим я тоже справлюсь.
– Чарли, твоя работа важна не только для человечества вообще, но и для тебя самого! Не позволяй связывать себе руки!
– Вот когда правда выходит наружу, – поддразнил ее я. – Просто тебе хочется, чтобы я пореже с ней виделся.
– Я этого не говорила!
– Подразумевала. Если Фэй и в самом деле помеха, я вычеркну ее из жизни.
– Ну, зачем же так сразу… Она – то, что тебе нужно. Женщина, много повидавшая в жизни.
– Мне нужна ты!
Алиса отвернулась.
– Но не так, как она.
Она снова посмотрела на меня.
– Сегодня я пришла к тебе, готовая возненавидеть ее. Мне хотелось увидеть ее злобной, глупой шлюхой, и у меня были грандиозные планы насчет того, как я встану между вами и вырву тебя из ее когтей. Но, поговорив с ней, я поняла, что не имею права судить. Я лишилась уверенности в себе. Она нравится мне… хотя ее поведение… Все равно, если тебе приходится пить с ней и проводить время в кабаках, – она стоит на твоем пути! Эта проблема мне не по зубам, ее можешь решить только ты сам.
– Опять? – рассмеялся я.
– Не отрицай, что ты глубоко увлечен ею!
– Не так уж глубоко.
– Ты рассказывал ей о себе?
– Нет, – ответил я и сразу увидел, что Алиса успокоилась. То, что я не выдал Фэй своего секрета, означало, что я не посвятил себя ей полностью. Мы оба знали – какой бы расчудесной ни была Фэй, она не поняла бы ничего.
– Я нуждался в ней, и, не знаю почему, она тоже нуждалась во мне. Мы оказались соседями – что ж, это было удобно. Вот и все. Разве это любовь? Это совсем не то, что существует между нами.
Алиса внимательно рассматривала свои ногти.
– И что же существует между нами?
– Нечто настолько глубокое и важное, что Чарли внутри меня приходит в ужас при мысли о том, что мы можем провести ночь вместе.
– Но не с ней?
– Именно поэтому я и знаю, что это не любовь, – Фэй ровным счетом ничего не значит для Чарли.
Алиса рассмеялась:
– Прекрасно! И сколько иронии! Когда ты так говоришь, я ненавижу его. Как тебе кажется, разрешит он нам…
– Не знаю. Надеюсь.
Прощаясь, мы пожали друг другу руки, и, странно, жест этот оказался куда более нежным и интимным, чем возможные объятия.
27 июля
Работаю круглые сутки. Невзирая на протесты Фэй, в лаборатории поставили для меня диван. Она стала слишком властной и обидчивой. Мне кажется, она стерпела бы присутствие другой женщины, но полная самоотдача в работе выше ее понимания. Я, хоть и был готов к этому, начинаю терять терпение. Каждая минута, отданная работе, бесценна, нельзя красть мое время.