Погрузившись в йогуртовые мечты и закусив губу, он открыл прозрачную дверцу холодильника, достал с полки глиняную баночку с округлыми боками и задумчиво принялся читать этикетку. Курица продолжала таять, капая конденсатом на его джинсы и кремовый плиточный пол.
– Как вам сюжет?
В мерном жужжании морозильников и длинных ламп на потолке голос рядом с Птицей прозвучал слишком громко. Он растерянно поднял глаза, все еще подпирая правым плечом дверцу холодильника и держа в руке йогурт. Он вынырнул из мелких букв на пластиковой баночке и сразу же почувствовал себя чересчур материальным. Курица в левой руке как будто разом отяжелела, и он ощутил, как холодные капли липко стекают по пальцам.
Напротив него стояла высокая девушка с короткими вьющимися волосами. Облокотившись на тележку с продуктами, она катала ее взад-вперед ногой в черной кроссовке и терпеливо ждала его ответа.
– Простите? – переспросил Птица, чувствуя себя полным дураком.
– Говорю, как вам сюжет йогурта? Вы так внимательно читали, будто это научная фантастика. – Она чуть приподняла брови. Птица еще секунду нахмуренно смотрел на девушку, не понимая, к чему она, а затем весь сразу всполошился, замотал головой, открывая и закрывая рот, как рыба, которая недоуменно пялится на рыбацкий крючок в воде и не может решить, это еда или уловка.
– Простите! – еще раз сказал он чуть громче прежнего. – Я… йогуртовый фанат, увлекся.
Он вцепился в баночку йогурта с кокосом – такого он еще не пробовал, – отошел от холодильника и придержал прозрачную дверцу, перехватив ее рукой. Соврать о своем фанатстве он не успел. Девушка улыбнулась ему, снисходительно поблагодарив. «Наверное, думает, что я социально – и не только социально – неприспособленный», – мелькнуло в голове у Птицы. Она выбирала между йогуртом с киви и творожком с малиной, задумчиво прикасаясь то к одной баночке, то к другой.
– Как человек с пи-эйч-ди по йогуртам, может, посоветуете, какой вкуснее? Никогда не могу быстро выбрать, – сказала она, повернув голову в сторону Птицы и внимательно разглядывая его сквозь стекло.
«Почему я все еще не ушел?» – обреченно думал Птица.
Он сконфузился, явственнее ощущая тающую курицу в руке, но все еще не находя в себе сил просто взять и уйти.
– С малиной. В этом йогурте киви на вкус не очень, – ответил он девушке, неловко улыбнувшись.
Она хмыкнула, уверенным жестом отставила в сторону йогурт с киви и потянулась закрыть холодильник, дверцу которого все еще придерживал Птица.
– Спасибо. Думаю, больше можно не держать, – подмигнула она ему. Птица отпустил дверь. – Хорошего вечера!
Она покатила тележку вдоль прохода, обернулась на Птицу и, улыбнувшись, кивнула ему. Над ее головой потрескивали длинные белые лампы. Птица хотел было помахать ей, уже поднял руку, но, в очередной раз забыв о злосчастной курице, упаковка которой явно была набита лишним и предательски быстро тающим льдом, перевел на нее взгляд и поджал губы. «Черт-те что, а не прощание», – думал он. «Предательница», – послал он мысленный сигнал курице. Та предсказуемо не ответила. С секунду поколебавшись, Птица все же решил обменять растаявшую курицу, с которой так долго бродил по «Пятерочке», на новую. «Ничего плохого я не делаю», – думал он, кладя несчастную тушку обратно в морозильник. С девушкой, присудившей ему докторскую степень по йогуртовому делу, Птица не встретился ни на кассе, ни на выходе из магазина.
У подъезда Птицу нагнал ливень. Едва он успел забежать под старый, рассыпающийся крошкой козырек, небо прогремело, налилось сливовой чернотой и обрушилось стеной дождя на московские дворы. Какое-то время Птица продолжал стоять под козырьком, вслушивался в барабанящие по нему капли, вглядывался в синие тучи и хмурился вместе с ними. Со вспышкой молнии ему показалось, что земля под его ногами проваливается, обращается в глубокую яму. Перед глазами все поплыло, а пчелиный улей между лопатками снова ожил и зажужжал. Он мотнул головой, побряцал по кнопкам домофона и нырнул в темную сырость подъезда. Весной все подъезды вдруг превращались в погруженные в темень и холод погребки, где так хорошо перевести дыхание после уличной духоты. Один пролет ступенек – и он уже оказался в квартире. Коридор в ней был длинным, будто безуспешно пытался компенсировать малюсенькие комнату и кухню, в которой и один человек с трудом мог развернуться.
Не включая свет и небрежно скинув кеды в коридоре, Птица прошел на кухню и запихнул курицу в морозилку, а баночку с кокосовым йогуртом – в холодильник. Надо подождать, пока курица подмерзнет, и можно будет приложить ее к своему многострадальному избитому лицу. Его еще никогда не били, даже в детстве он обычно… Что «обычно»?
Птица споткнулся об эту мысль, свел брови к переносице и, забравшись с ногами на табуретку, неудобно прислонился спиной к жестким ребрам батареи. По старому облупленному карнизу подоконника продолжал барабанить дождь. Птица в апрельских потемках крутился от мысли к мысли, а его сердце колотилось о грудную клетку. Он ни черта не понимал. Образы, казалось, терялись на полпути, странно блуждали между книжными стеллажами его памяти, а он, как ни старался, никак не мог прочитать ни одного названия на корешках вспоминательных книг. «Походу, механик мне неплохо вмазал», – мелькнула у него догадка. Пора было спасать лицо холодом, а гудящую голову – сном.
Первое ледяное прикосновение куриной тушки к лицу проникло под кожу новокаином, заморозило, притупило расцветающий синяк. Птица поморщился, так и продолжая скрючившись сидеть на табуретке, пока курица, размораживаясь, не начала капать и опять портить его джинсы. Он немного потерпел, прикрывая глаза, а затем отнял от лица тушку, мысленно прикидывая, сколько дней у него получится питаться этой курицей и не покупать вредную, но такую любимую китайскую лапшу с экстраострыми приправами.
«Завтра сделаю суп, а потом остатки можно пожарить и навернуть шаурмы», – рассеянно думал он. Да, это звучало как рабочий план. Птица отправил куриную тушку морозиться дальше, а сам побрел в комнату, чтобы наконец упасть на кровать, завернуться в одеяльно-подушечный кокон и совсем чуть-чуть пожалеть себя и свой дурной язык, который в очередной раз не удержался и что-то ляпнул перед сомнительными незнакомцами.
Пуховое одеяло заглушало ливень за окном, погружало в защитный вакуум, и Птица не заметил, как начал засыпать куда раньше привычного времени. Его скула ныла, наливаясь фиолетовым синяком. Хотелось угнездиться поудобнее и перевернуться на другой бок, но перспектива впечататься пострадавшим лицом в подушку его не воодушевляла. Сквозь дрему он недовольно посапывал, сворачивался улиткой, поджимая ноги. Голова у него кружилась вертолетами. Уже проваливаясь в сон, он смутно подумал, что так после удара не должно звенеть в мозгу, но и эту мысль додумать не удалось – он уснул.
Его сны почему-то пахли сигаретным дымом и мокрым асфальтом после осеннего ливня. Он снова очутился в облаках – на этот раз пушистых и белых. Они забавно пружинили под его ногами, как будто он пытался ровно и четко вышагивать по батуту, но вместо этого подпрыгивал.
«Смотри, что я тебе припас», – услышал Птица позади себя голос. Он обернулся, и все погрузилось в туман. Разглядеть говорящего не получалось. Все, что он видел перед собой, – протянутую руку, держащую пачку сигарет. Птица непонимающе, на автомате перехватил чуть помятую пачку, а она неожиданно потяжелела, как будто стала весить пару тонн. Птица, не удержавшись на ногах, ухнул вниз через пружинистое белое облако, все еще сжимая в ладони дурацкую пачку. За спиной послышался шум стаи птиц, вдруг одновременно затрепетавшей крыльями, но, обернувшись, Птица увидел, что не их это крылья, а его. Его сердце забилось бегущим марафонцем, в голове загудело, и вот он уже проваливался сквозь первое налитое темной водой дождевое облако – снова.
Разбиться о сонную землю он не успел, резко подскочив на кровати. В ушах у него звенело, он весь вспотел и тяжело дышал, как будто сам, вместо своего нервного сердца, пробежал марафон. Ему все чудилось, что в комнате накурено, но такого быть попросту не могло, твердило ему сознание, он же не курит, да и квартира съемная, нельзя тут курить. Дрожа, он потянулся за телефоном, едва не промахнувшись, тыкнул в единственную кнопку и уставился на время – 3:52, еще не светало, и до пар в универе еще можно было поспать. Сон не шел. Ему казалось, что он задыхается, а откуда-то из желудка к горлу поднималась паника. «Я в порядке, я в порядке», – твердил он себе, чуть раскачиваясь на мокрой постели. «Надо охладиться», – подумал он и, путаясь в одеяле, вылез из кровати.
Постельное белье вместе с потной футболкой он сразу же сгреб в кучу и закинул в корзину в ванной, а сам залез под холодный душ. Руками он попытался закрыть лицо, успокоиться и хотя бы раз за последние двадцать минут ровно вдохнуть и выдохнуть, но и этого у него не получилось: за часы беспокойного сна синяк на лице успел налиться и пульсировал болью. Птица поморщился и шумно выдохнул.
«Да черт возьми, что ж такое», – мелькнуло у него в не прекращающей болеть голове. Он уже начинал злиться: на себя, на свое тупое чувство справедливости и неумение вовремя заткнуться, на механика и его тяжелую руку, на Илью, что никак не заступился, на других людей, которые точно так же, как он, тусили в Яме, слушали бла-бла-бла от механика, тихонько про себя возмущались и продумывали гневные посты для фейсбука[2], но ничего вслух не сказали и трусливо разбежались по другим ближайшим локациям. Ну и дурак же он – так подставляться.