– Лю… Райли. – Голос Стеллы.

Открываю глаза. Она обнимает меня и гладит по голове.

Я смотрю ей в глаза.

– Кто я?

– Должно быть, ты ударилась головой, – говорит Стелла и взглядом посылает мне сигнал тревоги.

Появляется Стеф. Держит в руках мои очки.

– Одна линза выпала, – сообщает она.

Закрываю глаза. Стеф видела; она должна была заметить, что глаза у меня в действительности зеленые, что очки – для маскировки.

Кто я такая? Ты даже не знаешь, чья она.

Стелла помогает мне подняться.

– Сейчас же в постель, – приказывает она. – Я их починила. Линза стала на место.

Стеф протягивает мне очки, беру их и надеваю. Стеф задумчиво переводит взгляд с меня на Стеллу.

Элли бежит впереди нас и придерживает открытую дверь. Я пытаюсь отстранить Стеллу, идти самостоятельно, но голова кружится и болит. Быть может, я действительно ударилась, когда упала? Когда потеряла сознание.

Стелла провожает меня до кровати; возле нас крутится Элли.

– Все нормально, Элли. Можешь идти, – говорит Стелла. Неуверенно глядя на нас, Элли выходит, закрывает за собою дверь. Щелкает замок.

Во взгляде Стеллы что-то похожее на страх.

– Ты мне не мать, – говорю я утвердительно.

Она отводит глаза, смотрит в сторону:

– Какая ерунда.

– Выслушай меня. Когда я проходила Зачистку, лордеры сделали клеточный анализ: мне не исполнилось шестнадцати, а это случилось уже после моего так называемого шестнадцатого дня рождения в том ноябре.

– Но анализ мог оказаться неверным…

– Ты сильно испугалась в тот день, когда я возразила, что у меня день рождения уже не в ноябре. У тебя нет моих младенческих снимков. И в тот день, на мое десятилетие, когда я подслушивала тебя и Астрид…

– Ты это помнишь? – Она широко раскрывает глаза.

– Астрид сказала, ты даже не знаешь, чья я. Тогда я решила: она имеет в виду, что папа не мой отец, но это только половина правды, не так ли? Ты тоже не моя мать. Признайся!

Румянец сходит с ее лица. Она в отчаянии смотрит мне в глаза.

– Я во всех отношениях могу считаться твоей матерью. Я тебя всегда любила, Люси.

– Нет! Во всех отношениях, кроме одного. Скажи мне правду. Скажи сейчас же!

– Ты должна отдохнуть. Похоже, у тебя сотрясение мозга.

– Не буду. Скажи, откуда я взялась! Я имею право знать.

Стелла дрожит, лицо ее искажается:

– Я твоя мать. Я. – Она прячет слезы и кое-что еще… правду.

Какая-то часть меня рвется успокоить, положить ладонь на ее руки, но нет. Она должна взглянуть правде в глаза. Неужели здесь такая страшная тайна, что она не может даже говорить о ней?

– Между нами все кончено, если ты не расскажешь, – говорю я и отворачиваюсь к стене.

Время идет. Несколько минут или больше? Рука касается моего плеча, затем исчезает.

– Хорошо, – произносит она усталым голосом. – Я расскажу тебе. Это грустная история.

Поворачиваюсь, сажусь на кровати.

– Я слушаю.

Некоторое время Стелла молчит, собирается с духом, потом кивает:

– Так вот. Твой папа и я хотели детей. Отчаянно хотели. Но всякий раз, забеременев, я теряла ребенка. Иногда носила дитя несколько месяцев, иногда дольше. Не знаю, почему так получалось; доктора не могли объяснить. Потом, наконец, это случилось: я снова забеременела. Но на этот раз никому не сказала, даже твоему папе. Тем временем он уехал; мы не ладили. – Она замолкает, кусает губы.

– И?

– Я осталась с матерью. – Тон, которым она это сообщает, подсказывает: она говорит далеко не все. Но я не перебиваю. – Ребенок родился преждевременно – моя дорогая милая дочка. Она подарила мне радость всего на несколько дней, а потом умерла. – Голос Стеллы прерывается, и я не знаю, что сказать.

Повернувшись ко мне, она берет меня за руку.

– Потом, через несколько месяцев, мать принесла мне тебя. Ты была замечательной. И ты была моей. Я всегда любила тебя, Люси, и поэтому ты моя дочь. Неужели не понимаешь?

– Подожди минуту. Ты говоришь, что Астрид просто принесла тебе ребенка вместо умершего? Откуда?

– Честно, я не знаю. Полагаю, из интерната для сирот; как инспектор ИКН она за них отвечала. Я и не спрашивала. Не хотела, чтобы она забрала тебя у меня.

– До моего появления прошло несколько месяцев? И никто не заметил, что у тебя родился ребенок, потом умер, потом опять появился? А что насчет папы?

– Я же тебе сказала. Я была… в отъезде. У матери. Мы с твоим папой долго не виделись. Когда он наконец вернулся и увидел тебя, подумал, что ты наш ребенок; мы снова стали жить вместе. Я не рассказала ему правды.

Качаю головой:

– Как ты смогла так долго ему лгать?

– Пришлось. Мать грозила, что увезет тебя, если я проговорюсь. А через несколько лет сама стала меня к этому подталкивать. Потом наступил день, когда вы с Дэнни подслушали наш разговор об этом…

– Все выплыло наружу.

– Твой папа не смог с этим справиться, он ушел. Через несколько дней пропала ты. Мать вызнала, что ты в АПТ. Что он отдал тебя им. Знаю, ты не хочешь в это верить. Мать снова и снова пыталась тебя вернуть, но так и не смогла узнать точно, где тебя держат.

– Ты говоришь, что всегда любила меня как дочь. Почему же папа не смог с этим справиться? Ладно, он пережил потрясение, но я же осталась прежней. Той дочерью, которую он всегда любил. – Я в недоумении качаю головой.

– Может, ты и права. Возможно, он не захотел иметь никакого отношения к этой истории. – Она говорит с трудом, словно ей непривычно произносить такие слова, и на лице ее отражается внутренняя борьба. Ей тяжело допустить невиновность папы после того, как она столько лет винила его. И принять тот факт, как он умер. – Какое это теперь имеет значение?

– Для меня имеет. – Глаза наполняются слезами, и я трясу головой.

– Слишком много всего и сразу. Мне жаль, что ты ничего не знала. Я…

– Дело не только в этом. Мне кажется, я помню, что произошло в тот день. Когда я пропала.

Стелла остается неподвижной и молчит.

– Под подушкой оказалась записка отца, в которой он назначал встречу у Каслригга. В обеденный перерыв я пошла туда, но его на месте не оказалось. Появился другой человек, из АПТ, и сказал, что папа послал его за мной. Но когда мы туда приехали, его там не было. Я не видела его два года, пока он не попытался вызволить меня.

Лицо ее становится жестким и злым.

– Нет, погоди, – прошу я. – Это не означает, что он написал записку. Может быть, они ее подделали.

– Но как они положили записку под твою подушку? Или как узнали, что Каслригг – то самое место, куда вы с папой ходите, если не он им рассказал?

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Не хочу в это верить. Не могу.

Стелла пытается побороть свою злость:

– Послушай. Что бы там ни случилось, он все же попытался спасти тебя, правильно?

– Поэтому он погиб.

– Он погиб, стараясь выглядеть героем. – В ее глазах невысказанная обида, из-за которой она не может простить папу, пусть даже он не сыграл в моем исчезновении решающую роль. Он потерпел поражение.

Мы разговариваем еще немного, потом я делаю вид, что засыпаю, и она уходит. Остаюсь в темноте одна и смотрю в стену.

Вот все и вернулось, словно я опять Зачищенная. Снова не знаю, кто я. Ни родителей, ни места, где родилась. Даже имени нет, которое принадлежало бы только мне. Люси Ховарт или Люси Коннор – какая разница, если это имя умершего ребенка.

Я онемела.

Вокруг пустота.

Глава 20

Глава 20

– Присаживайся, – приглашает миссис Медуэй, и я располагаюсь за столом. Она запирает дверь. – Райли, тебе понравилась неделя, проведенная в нашей школе?

– Да, благодарю, – отвечаю я, стараясь ради нее находиться «здесь и сейчас», хотя большую часть дня мне этого не удавалось.

Она вздыхает.

– Даже не знаю, что с тобой делать, дорогая. Отделение ИЗО обеими руками за то, чтобы ты стала одной из наших обучающихся: ты произвела на них очень хорошее впечатление. Просто потрясающее. Но все не так уж просто. Дело вот в чем: если мы примем тебя, то в течение года тебе придется работать во всех классах и возрастных группах школы.

– Простите. В последние дни я сама не своя. – Может ли быть иначе, когда не знаешь, кто ты?

– Понимаю, должно быть, тебя тревожит судьба твоей подруги, Мэдисон. Или что-то еще?

Меня смущает упоминание Мэдисон; здесь не принято говорить о тех, кого забрали лордеры. Но в ее лице искренняя забота, участие. Никакой угрозы не ощущается. Насколько честной мне можно быть?

Я колеблюсь:

– Строго между нами?

– Конечно.

– Недавно мне стало известно, что я – приемный ребенок. Это потрясло меня. – Никогда еще я не говорила так откровенно.

– О, понимаю.

– Хотела узнать, нельзя ли устроиться на преподавательскую работу в какой-нибудь приют.

– Раньше можно было. – Она слегка хмурится, покачивает головой. – Ближайший к нам – Камберлендский детский дом; мы посылали туда учителей по ротации. Но несколько лет назад они наняли собственных. Полностью отказались от наших услуг. Я могла бы поинтересоваться. – Она в нерешительности. – Не знаю, что там сейчас происходит. Может оказаться, что это не лучшее место для тебя.

– Почему?

– Детский дом изолирован, зажат в долине между гор, на мили вокруг ничего, кроме нескольких ферм, и работающие там никогда не появляются в городе. – Она встряхивается. – Давай оставим этот разговор, хорошо? Итак, что же нам с тобой делать? – Открывает нетбук, секунду смотрит на экран, потом касается пальцем и поднимает взгляд. – Все. Я рекомендую тебя на прием обучения в нашу школу. Если остановишь свой выбор на нас, вопрос улажен. Но не принимай решения, пока не пройдешь испытания в других местах.