— Нет, эксперимент продолжается.

— И что, Эрик тоже продолжает принимать по три таблетки в день?

— Конечно, я же сказал, что эксперимент продолжается.

Поттер улыбнулся, но как-то отстраненно, и я поняла, что пора уходить. Мне оставалось только подняться и выйти, напоследок попросив Поттера все-таки заботиться об Эрике. В гостиной ждали остальные.

— Что тебе сказали? — спросил бледный как мел Педер.

— Он ничего не знает, — я решила не выдавать медбрата, который сильно рисковал, рассказав мне правду. — Но его состояние внушает мне опасение.

Вернувшись домой вместе с Юханнесом, я притянула его к себе и начала целовать и ласкать. Пока он нарочито громко стонал, я прошептала ему на ухо все, что удалось узнать.

17

17

Эрика, Шелля и еще тринадцать участников эксперимента сдали на органы. Это была официальная информация, неофициальная же — та, что шепталась, кашлялась, распространялась в виде шифровок и гуманных сообщений, — была настолько сумбурной, что трудно было распознать, где правда, а где вымысел. Из всей этой каши можно было выудить только следующее: при изготовлении препарата была допущена ошибка, и вместо одной составляющей была добавлена другая, обычно использующаяся при изготовлении химического оружия. Обнаружив это, руководство фармацевтической компании немедленно уведомило Резервный банк, руководство которого, в свою очередь, приняло решение сдать на органы всех пострадавших участников эксперимента, так как процессы, происшедшие в их мозгу, были необратимы. Сработали быстро и эффективно: спасли то, что можно было еще спасти в телах пострадавших, и предотвратили панику в коллективе.

История умалчивала о том, откуда вдруг взяли столько нуждающихся в пересадке органов, чтобы такое щедрое предложение могло удовлетворить спрос, но я знала, что многие ткани и органы можно заморозить, чтобы пересадить, когда возникнет такая потребность. К тому же мертвые тела тоже требуются для проведения разных исследований. По крайней мере, я надеюсь, что Эрик и другие умерли не напрасно.

Оставшихся пятнадцать участников позвали на собрание, которое вела сама Петра Рунхеде — начальник Блока № 2. Обведя аудиторию серьезным взглядом, она сообщила о случившемся и подтвердила то, что мне сказала Виви: мы, остальные, не испытавшие на себе никаких побочных эффектов, принимали плацебо — сахарные таблетки.

— Разумеется, эксперимент прерывается, — продолжила она. — Вам предложат участие в других исследованиях.

Мы испытывали противоречивые чувства. Это вообще свойственно человеку, и особенно когда выясняется, что жизнью он обязан лишь счастливому случаю: ведь только по случайности мы попали в группу, принимавшую плацебо. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел в оцепенении, других трясло, они стучали зубами, тупо уставившись в пространство от шока. Им, разумеется, оказали помощь. У кого-то случилась истерика, и их немедленно отправили к психологам. Мы с Леной сидели спокойно, крепко держась за руки. Только это помогало сохранять присутствие духа.

После смерти Шелля шефство над библиотекой взяла на себя Виви. Она была довольна, и не она одна: мало кто скучал по угрюмому Шеллю. Он вечно ныл и жаловался, почти не имел друзей, и его быстро забыли. Тем более что Виви так уверенно держалась в библиотеке, словно всю жизнь там проработала, расставляя книги и диски по полкам, принимая заказы, выдавая ноутбуки, скачивая электронные книги и болтая с посетителями. Через пару недель все вообще забыли о том, что Шелль когда-то существовал, и не умри он при таких скандальных и трагических обстоятельствах, вряд ли кому-нибудь вообще пришло бы в голову его оплакивать.

18

18

После инцидента со смертельным лекарственным препаратом нам с Эльсой в первый и последний раз представилась возможность участвовать в исследовании вместе. Это был психологический эксперимент, с помощью которого требовалось выяснить, существует ли природный, генетически заложенный родительский инстинкт, и если да, то одинаков ли он у мужчин и у женщин. «Ненужные» прекрасно подходили для этого эксперимента, поскольку ни у кого из нас не было опыта рождения или воспитания ребенка.

Первые дни мы сидели в специальных аппаратах, сканирующих мозг, которые измеряли наши реакции, пока на нас опробовали разные вещи, связанные с детьми. Сначала показывали фотографии детей разного возраста, потом включали записи с детским смехом, звоном погремушек, плачем младенцев. Затем к носу подносили губки с искусственно созданным запахом каши, детского талька, грязных пеленок и отрыжки. Дальше шли картинки разных опасностей, сопровождавшиеся запахами и звуками: раскаленная плита, пожар, дым, бассейн, крутые лестницы, осы, рычащие собаки, острые предметы, оружие, ядовитые вещества, неприятные мужчины, предлагающие детям конфеты, детское порно и тому подобное.

Пришлось заполнять бесчисленные анкеты и разыгрывать сценки. Нас разбивали на группы для обсуждения различных проблем. Это продолжалось две недели, но самое большое потрясение мы испытали в предпоследний день, когда вошли в лабораторию № 2, где проходил эксперимент, и обнаружили там целую кучу самых настоящих детей. Их было штук двадцать, самых разных возрастов — от полутора до шести лет, — и мы должны были играть с ними, разговаривать, кормить, менять им подгузники и переодевать.

Мы с Эльсой несколько часов играли с четырехлетней девочкой и полуторагодовалым мальчиком. Построили домик из стола, подушек и покрывала и организовали чаепитие с тортом для кукол, но потом на нас напали террористы и всех поубивали. Затем девочка решила, что мы были только ранены, поэтому пришлось поиграть в больницу, где нам наложили пластыри и повязки, и мы снова продолжили игру в куклы. Но тут понадобилось прерваться, потому что мальчику вдруг срочно захотелось в туалет. До туалета мы добежать не успели, и поэтому переодевали его из красных штанишек, которые ему так нравились, в зеленые, которые он терпеть не мог. Ребенок начал вопить — и вопил, пока Эльсе не пришло в голову, что это же военные брюки и что как раз пора снова играть в войнушку, и мальчик, которого звали Улав, мигом успокоился. Девочку звали Кристина, и я просто в нее влюбилась.

На следующий день нас развели по маленьким комнаткам, где по одному расспрашивали о том, что мы чувствовали, оказавшись наедине с детьми. В комнатке были только стол, два стула, записывающее устройство и телевизор с проигрывателем. Со мной разговаривала женщина моего возраста, полноватая, со спокойным, уверенным взглядом. В другой ситуации она бы мне понравилась, но не в это утро.

Весь прошлый вечер и всю ночь меня не отпускала ноющая боль в груди и в животе, которую я обычно испытывала, когда думала о Джоке. Борясь со слезами, я отвернулась от Юханнеса в постели, но он, разумеется, понял, что что-то не так, и безуспешно пытался меня утешить. Я не хотела говорить об этом, но у всех врачей был доступ к нашим медицинским картам, и эта женщина знала, что в юности я сделала аборт. Как же у нее хватило совести спросить, как я отношусь к детям, принимая во внимание тот факт, что я сделала аборт! Я отказалась отвечать, и тогда она включила проигрыватель:

— Посмотрите на это, Доррит!

На экране появилась зеленая картинка, словно снятая подводной камерой. Я уже ожидала увидеть рыб, морские звезды, водоросли и кораллы и, наверно, водолаза с кислородной трубкой, но через пару секунд поняла, что это не морское дно и не аквариум, а комната, зеленая спальня с зелеными людьми в зеленой двуспальной постели, заснятая на специальную камеру. Сначала они лежали тихо, один на спине, другой — на боку, потом раздались всхлипывания и за ними шепот: «Доррит?.. Любимая, что случилось?»

И я увидела, как Юханнес насильно заставил меня повернуться к нему и как мои всхлипы перешли в слова и предложения, сперва неразборчивые и отрывистые, потом вполне различимые. Я была поражена качеством звукозаписи.

Женщина нажала на паузу, повернулась и внимательно посмотрела на меня. Мы сидели молча. Она — сложила руки на коленях и внимательно смотрела на меня, я — застыла как труп. Я молчала так долго, что внутри словно все опустело, мне стало абсолютно все равно, и когда наконец прозвучал вопрос, я механически начала пересказывать все события вчерашнего дня, все свои мысли и чувства…

19

19

Время шло. Время летело. Дни пролетали как воздушные шарики. Они заполнялись пустыми часами перед компьютером под картиной Майкен, часами, проведенными в экспериментах и исследованиях, часами на прогулках, в спортивном зале, в бассейне, в кабинете психолога, в маникюрном кабинете, на массажном столе и в сауне. Вечера были заняты кино, библиотекой, ужинами, разговорами. Ночи пролетали, заполненные занятиями любовью, шепотом, поцелуями и снами. Дни и ночи превращались в недели, недели — в месяцы. В конце каждого месяца появлялись пять, шесть или семь новых жильцов, и снова был праздник с танцами и развлекательной программой. Каждый месяц сколько-то жильцов уходили, чтобы больше никогда не вернуться. Среди них все чаше оказывались мои знакомые. Но я не могу вспомнить, когда точно они уходили из моей жизни. Не потому, что я все забываю, нет, но память избирательна, к тому же в нормальной жизни она опирается на времена года: именно к ним привязаны наши воспоминания. Я помню, например, что отца хоронили осенью: клены на кладбище были красно-оранжевыми, на улице свежо и прохладно, а небо — ярко-голубое и без единого облачка. А мама умерла в начале следующего лета, когда рапс только зацветает, а школьники уходят на каникулы. Я пом ню, что Нильс впервые пришел ко мне в гости ранней весной, потому что показывала ему подснежники, и я помню, что он не хотел верить, что это и в самом деле подснежники, так как почему-то думал, что их истребили; и мне пришлось пойти в дом за книгой по ботанике, чтобы доказать ему это. Я въехала в свой дом поздней осенью, когда поля опустели и тяжелые комья глины застыли в предвкушении первого снега. В ту же зиму у меня появился Джок. Я помню, как убирала снег с ветрового стекла и расчищала дорожку к машине, прежде чем поехать за ним в собачий приют. Но когда вспоминаю свое пребывание в Резервном банке, памяти не на что опереться, потому что здесь нет времен года. В Блоке есть только дни и ночи. Единственное, что здесь меняется, это свет и тьма. В нашем зимнем саду все всегда цветет или зацветает, но ничто не вянет, не сохнет и не умирает. В нашем зимнем саду никогда нет зимы.