Жуткие и торжественные напевы под странную, чуждую людям музыку плыли по лабиринту, появляясь откуда-то сверху.

— Музыка Празднества Деторождения. — прошептала дрожащая Эа.

— Нам нужно пройти через большой зал, чтобы добраться до западного шлюза, где пришвартованы лодки, — сказал Гра. — Другого пути нет.

— Но как мы справимся со стражами шлюза и с замками? — боязливо спросил кто-то.

— У меня есть план, — повторил Гра. — Скорее, скорее!..

Музыка сделалась громче, и люди пригнулись — они пробирались по балкону высоко над большим залом.

Большой зал Нового Города был действительно велик.

На зелёных светящихся стенах колоссального овального помещения были изображены огромные двуногие рептилии из далёкого прошлого — предки Чешуйчатых.

Тысячи Чешуйчатых города почти все собрались внизу и стояли молчаливыми рядами. Их позы были торжественны, их прямые фигуры размером и формой отдалённо напоминали человеческие, на их металлических плетёных доспехах сверкали драгоценные камни; немигающие глаза на плоских мордах рептилий смотрели в дальний конец зала.

Там на помосте приближалось к кульминации ежегодное Празднество Деторождения. Сотни яиц, принесённых из инкубаторов ради торжественного ритуала, трескались, и музыка становилась триумфальной. Нарождалось новое поколение Чешуйчатых!

— Человеку запрещено смотреть на ритуал под страхом смерти, — пробормотала Эа, дрожа сильнее прежнего.

— Не останавливайся! — шёпотом приказал Гра. — Мы должны успеть до конца Празднества!

Они оставили большой зал позади и побежали по пустым коридорам и высоким мостам между зданиями; с мостов открывалась панорама Нового Города — изогнутые стены, крыши и минареты, светившиеся странным величием под восходящей луной.

Они спустились по петляющему наклонному переходу, вышли в прохладную ночь и побежали к каменному причалу, вдоль которого были пришвартованы силовые лодки Чешуйчатых — плоские, длинные, сделанные из металла.

От причала людей отделяла высокая металлическая решётка. По эту сторону запертых ворот стояли в дозоре двое беспечных Чешуйчатых.

жизнь на то, что стражи были не в состоянии вообразить, будто раб-человек решится преступить закон.

Он передал свёрток фуру и вышел из тени на лунный свет прямо перед стражами. Немигающие глаза Чешуйчатых тут же уставились на него и тех. кто стоял за ним.

— Чей приказ привёл вас сюда в поздний час, люди? — спросил один из стражей монотонным, шипящим голосом.

Гра ответил:

— Приказ Джарры. нашего хозяина. Он прислал нас сообщить вам, что…

Продолжая говорить, Гра шёл к стражам. Внезапно он прыгнул на того, который стоял ближе.

Чешуйчатый не мог поверить в то. что его атакует человек, и потянулся за оружием слишком медленно. Из глотки стража вырвался шипящий вопль.

Но Гра успел выхватить из складок набедренной повязки украшенный драгоценными камнями кинжал, который украл несколько недель назад. Остриё пробило дыхательный мешок Чешуйчатого, и тот упал, хрипя и задыхаясь.

Второй страж, на которого набросились другие мужчины, неистово извивался. Гра подбежал и несколько раз воткнул кинжал в сердце рептилии.

— Ворота! Как мы пройдём за них? — закричал старый Фур.

— Всем отойти! — воскликнул Гра. Он схватил золотую огненную трубку первого стража.

Наведя её на закрытые ворота, он нажал на спусковой крючок. Трубка сработала — раздался гром, и полоска пламени расплавила замок.

Когда они вбежали на причал, на башнях 11ового Города стали загораться огни. Повсюду звучал монотонный сигнал тревоги.

— Фур, отцепи для нас одну лодку! — закричал Гра. — Все на неё, скорее!

Сам он побежал по причалу, и трубка в его руке обожгла корму каждой металлической лодки. Полоски пламени плавили одну силовую установку за другой.

Он мчался назад, когда Фур запустил силовую установку на оставшейся лодке. Гра запрыгнул на борт, и силовые трубы изрыгнули под водой огненную струю.

— Они уже здесь! — закричала Эа.

Чешуйчатые выбегали из наклонного перехода на причал, но плоская металлическая лодка уже неслась по залитой лунным светом глади.

Ударило громовое стаккато, и из огненных трубок вылетели вдогонку беглецам полоски пламени. Вода за кормой кипела и пузырилась.

— Им нас не достать! — ликовал Гра. — Фур, правь в открытое море!

Нахохленный и мерцающий Новый Город стремительно отступал: вскоре лодка миновала узкое горлышко залива и вступила в противоборство с океанскими волнами.

— Держим курс на север! — приказал Гра. — К холодным землям!

Заря застигла их в открытом море. Признаков погони не было. Однако и силовая установка выдохлась.

— Вскоре мы будем в безопасности, — провозгласил Гра. — Они ненавидят северный мороз так сильно, что не последуют за нами.

Он указал на свёрток.

— Внутри есть парус и синтепнща, её хватит на много дней. Мы сможем доплыть до северных земель.

Остальные безмолвно и боязливо смотрели на безбрежный серый океан.

— Мы тоже рано или поздно умрём в северных землях, — пробормотал кто-то.

Другой добавил:

— В Новом Городе мы хоть не страдали так, как страдаем сейчас.

Голос Гра ожесточился:

— Мы будем страдать, но теперь у нас по крайней мере есть шанс обрести свободу — и построить новый мир для нашего народа. И нам — или другим, таким же, как мы, — однажды удастся это сделать… Мир, в котором рептилии вымерли и человек унаследовал Землю, не сбылся. Но мы можем стать свободными!

Старый мудрый Фур кивнул:

— Да, наш мир будет миром страданий и боли. Но. сдаётся мне, таков любой мир. Жизнь без боли и без радости невозможна: боль и радость сами по себе — часть жизни.

Храбрость вернулась в их сомневающиеся сердца. Они поставили сборную мачту, и маленький шелковый парус раздулся на ветру.

Гра сидел, держа Эа за руку и глядя вперёд, в серую муть.

— Эа. однажды люди вернутся с севера! Однажды они…

Щёлк!

V

V

Грэхем в четвёртый раз ощутил, как его сознание несётся сквозь ревущую пустоту к внезапному шоку и тишине.

Он открыл глаза. Он смотрел в круглую бледную кварцевую линзу излучателя.

Грэхем недоверчиво оглядел привычный интерьер своей залитой электрическим светом нью-йоркской лаборатории.

— Я вернулся! — прошептал он.

Автоматический регулятор вновь сработал, заставив луч погаснуть, и сознание Грэхема перенеслось с иных Земель на родную временную ветку — на родную Землю.

Грэхем замер: его мысли бурлили, когда он вспоминал три не- сбывшихся мира, в каждом из которых прожил несколько часов.

— А ведь другие Грэхемы в других мирах тоже мечтали о не- сбывшихся Землях!

О, трагическая ирония! Тот, другой Грэхем из феодальной реальности грезил о том, чтобы Земля стала миром науки, потому что в таком мире все люди были бы счастливы!

И Граам из 11ового Майяпана грезил о блаженном мире, в котором Старый Свет создал цивилизацию, — звездочёт и не подозревал, что при таком раскладе его цивилизация была обречена на гибель столетия назад.

И Гра, раб, мечтал о том, чтобы люди стали хозяевами — и повсюду царили мир, счастье и мудрость.

Трое других Грэхемов жаждали несбывшегося, не понимая, что, если бы оно сбылось, их ждало бы трагическое разочарование.

«Как ждало оно меня в моих несбывшихся мирах, когда я в них проник», — подумал Грэхем уныло.

Может, такова космическая насмешка вселенной над человеком, если тот во всех неисчислимых параллельных мирах мечтает о несбывшемся, которое на деле столь же отвратительно, как и его собственный мир?

Грэхем подошёл к окну, поднял штору и посмотрел на башни Нью-Йорка — серые и мрачные громады в лучах рассвета.

Он знал теперь, что сбежать в несбывшиеся миры не удастся. Он был пойман в ловушку; он оставался узником несчастливого мира, в котором родился.

«Номы должны жить там. где живём».

Слабый, призрачный голос воскрес в его памяти.

Грэхем — другой Грэхем — сказал это прежде, чем взойти на эшафот и умереть с улыбкой на устах, чтобы его дети запомнили отца именно таким.

Тот Грэхем, и Граам. и Гра — да, все они мечтали о несбывшемся. Тем не менее они храбро смотрели в лицо своим, куда более мрачным мирам.

«Жизнь без боли и радости невозможна: боль и радость сами по себе — жизнь!»

Глядя из окна на нью-йоркские башни в лучах рассветного солнца, Грэхем понимал теперь, что эти слова — правдивейшая из правд.

Камень не знает ни несчастья, ни счастья. Но каждое живое существо их знает — оно выменивает длительность агонии на золотые моменты радости. И чем выше оно забирается на гору жизни, тем больше страдание и экстаз. Для живого существа жаловаться на страдания — всё равно что жаловаться на то, что оно живёт.

Плечи Грэхема распрямила новообретённая храбрость.

Он прошептал своим параллельным «я», пусть они и не могли его услышать:

— Грэхем. Граам, Гра — вы многому меня научили. Я не забуду!

Он искал счастье в несбывшемся — и не нашёл его. Зато он отыскал истину, и она дарила спокойствие.