А ведь Хлоя поставила все на этот брак. Горы золота, присвоенного ей после конфискаций, ушли на восток и купили Автократории так нужный ей мир. Зачем нужен мир? Да затем, что Гектор уже снял несколько легионов с привычных мест службы и ведет их сюда. Он не стал дожидаться, когда ветеранов перебьют. Эта сволочная семейка вооружила варваров-эдуев, которые должны теперь задержать войско ее сына. Вооружила ровно настолько, чтобы они могли сопротивляться, но не смогли победить. Ветеранский легион застрянет в Кельтике, а Гектор придет и всех спасет. Он ведь не кого-нибудь, а уважаемых всеми ветеранов, попавших в отчаянное положение, спасет. Клеон превратится в неудачника, а Гектор станет героем, любимцем армии, народа и знати. После этого зять царя Фригии, зажегший новое сияние Маат, будет недосягаем абсолютно для всех, включая самого ванакса. Архелаю пришлось бы смириться с его притязаниями на престол, а то и просто скоропостижно умереть, освободив трон племяннику. Именно это известие, написанное аллюзиями на священные тексты и полунамеками, и принес гонец ее сыну. Хороший план, почти безупречный, только вот ванакс Архелай разгадал его и почему-то умирать не захотел.

— Какая же я дура, — шептала Эрано. — Думала, что они позволят уничтожить девять тысяч отставников! Да войско взбунтуется тут же, если хоть намек на такое просочится. Ну почему у меня мужа нет? Ну почему? Он бы сразу указал на ошибку. Как же тяжело слабой женщине биться против всех!

— Наша царственность объявит празднества по поводу этой помолвки, — благодушно рокотал Архелай. — Просто небывалые празднества! Будут травли зверей, бои гладиаторов, скачки и феерические карнавалы. Мы даже метекам и чужеземцам позволим насладиться их роскошью. Пусть порадуются за наследника Архелая и принесут свои молитвы за его семейное счастье. Ты, Гектор, тоже приходи. До твоего отъезда в Кельтику еще есть время. Ты тоже успеешь насладиться.

Архелай величественно взмахнул рукой, отпуская всех, кряхтя встал с трона и удалился за тяжелую парчовую занавесь. Сердце Эрано пело от счастья. Она пошлет сыну еще одно письмо, причем сделает это немедленно.У нее есть несколько мыслей, как вытащить свой хвост из этой мышеловки.

* * *

В то же самое время. Кельтика. Земля племени аллоброгов.

Предпоследнее ущелье перед Виенной. Мы изрядно замедлили скорость легиона, километров до пятнадцати в сутки. Теперь к тому же солдаты сидят в лагере по три-четыре дня и носа не суют наружу, пока дороги не разведают досконально. Аллоброги все еще бросаются на марширующие колонны, но каждый раз получают по зубам и уходят. Они уже тысячи воинов потеряли и, как и предположили всадники на последнем синклите, силы их после этой войны станут ничтожны. А вот арверны, наоборот, не воюют совсем. Им и незачем. Враг еще не ступал на их землю. И пока они лишь посылают свои уверения в дружбе, не бросив во врага ни одного копья. Ну и хрен с ними.

А ведь полдороги легион уже прошел, и Атис совершенно прав. Если они берут Виенну, то получают ключ к дороге на север. От нее до владений эдуев день пути. А наши земли — равнина. Коннице там полное раздолье, даже тяжелой. А мне нужно получить из родных земель кое-что, без чего фокус не удастся никак. Это кое-что ожидало сигнала в низовьях Соны, укрывшись от людского глаза в густых камышовых зарослях.

— Плывут, хозяин! — Бойд радостно тычет вверх по течению, где показался какой-то неведомый гибрид обычной речной баржи и корейского кобуксона. Я бы сказал, его крайне вольная интерпретация.

Дукариос даже застонал, когда увидел, во что я превратил кораблик, на котором купцы моего рода возили в Массилию кипы шерсти. Я поднял борта, зашив их досками в три пальца толщиной, проделал в них орудийные порты, но вместо пушек поставил легкие вертлюжные фальконеты. Причем поставил их только по левому борту и на носу. Кораблик, увы, станет одноразовым. Поднять его вверх по течению нам никто не даст. И да, толщина досок его бортов ровно такая, которую гладкоствольные аркебузы легиона не возьмут. Вот если из пушки бахнуть успеют, нам плохо придется. Но я очень надеюсь, что снова смогу удивить врага гением сумрачного разума, принесенного сюда из далекого будущего. Мы подготовились на славу. На корабле имеется даже шлюпка, а если быть точным, убогая лодчонка, которая выполняет эту роль. Ей тоже придется потрудиться. Таков план.

— Они на месте, хозяин! — юркий тринадцатилетний мальчишка, которого пустили на разведку, принес долгожданную весть. — Там те, что с веревками и палками, уже место под новый лагерь размечают! Я сам видел, хозяин!

— Молодец, Элито, — потрепал я его по вихрастой башке. — Дам тебе пальнуть из пушки!

— А-а-а! — сын Бойда даже в пляс пустился. Его авторитет среди прыщавых юниоров Кабиллонума вырастет теперь до немыслимых высот.

Русло Роны коварно и переменчиво. Его знать нужно, как тело своей жены, иначе беда. Наши лодочники его знают. Они поседели на этой реке, проводя баржи между ее изгибами, мелями и островами. Острова! Островов на Роне просто тьма, и некоторые из них огромные, по несколько километров в длину. Фактически это старое русло и новое, пробившее себе дорогу через разлом в горных хребтах, что смыкаются в этом месте. На востоке от Роны — Альпы, на западе — горные плато Арвернии, которые в мое время называли Центральным массивом. Как по мне, дурацкое название для гор.

Мы предполагали, где талассийцы разобьют новый лагерь. Мы уже начинаем понимать своего врага. Километров пятнадцать от старого, от одной долины до другой, около реки. Колонны солдат минуют очередное ущелье и выйдут на простор, где они непобедимы. Окрестные холмы будут прочесаны с маниакальной страстью. Штуцерники Даго еще соберут там свою жатву, но о том, чтобы нанести серьезный урон наступающему войску, нечего и думать. Убьют и ранят человек двадцать-тридцать, а это сдвоенному легиону как слону дробина. Приемлемая погрешность на фоне ожидаемых боевых потерь.

— Выходим! — скомандовал я, и воины с гомоном погрузились в импровизированный кобуксон, одобрительно похлопывая по толстым доскам высоченных бортов. Они уже оценили наличие в них двух застрявших пуль, пущенных при испытании, и с полнейшим одобрением отнеслись к непривычной возможности повоевать с комфортом. Они уже перестали удивляться, все время ожидая, что я вытащу кролика из шляпы.

Будущий лагерь показался примерно через час пути. Солдаты легиона даже перестали копать, глядя на странную деревянную коробку, которая плывет по реке, но не делали ничего. Орудийные порты закрыты, и мы просто дрейфуем по течению, кормовым веслом уводя корабль на самый центр фарватера. Вид у нас мирный и до крайности дурацкий. А ущелье — вот оно, до него меньше километра. И там все ровно, как я люблю: тесные колонны марширующей пехоты, конница и упряжки волов, которые тащат припасы.

— Уже близко, хозяин! — крикнул амбакт, стоявший на носу.

— Коли картуз! — скомандовал я. — Прижимайся поближе, Гаро! Но смотри, не налети на мель!

— Обижаешь, молодой хозяин, — хмыкнул седой кормчий. — Я тут каждую корягу знаю.

— Открывай! — заорал я, и амбакты убрали тяжелые щиты, закрывавшие фальконеты от чужих глаз. Куда бы пальнуть? Вот марширует колонна пикинеров. К черту их! Вот скачет легкая конница. Те самые гусары с пистолетами. Пикинеры уже загомонили, увидев пушечные жерла, тычут пальцами. До берега совсем немного, метров сто.

— По коннице! Бей! — заорал я.

Фитиль коснулся затравки первого фальконета, и его жерло выплюнуло плотно уложенную в мешочек связку пуль, полетевших широким веером.

Мир как будто разорвался надвое. До выстрела и после. Звук был не громовым ударом, он был чем-то более страшным — резким, рвущим барабанные перепонки треском, который немедленно умножился на три. Из трёх раструбов одновременно вырвались огненные языки длиной в локоть и клубы едкого белого дыма, мгновенно окутавшие весь борт лодки густой, непроницаемой пеленой. Баржа дёрнулась и накренилась вправо, брошенная отдачей, а вода у её бортов вскипела белой пеной. Дым ещё не успел оторваться от борта, когда на берегу начался ад.

В пространство размером с крестьянский двор, где секунду назад толпились всадники, врезался шквал свинца. Более сотни картечин, каждая размером с крупную вишню, вылетели не веером, а единой, сметающей всё на пути стеной. Первыми погибли кони. Животные, стоявшие ближе всего к воде, просто исчезли в кровавом тумане. Одного ударило в грудь — он рухнул на передние ноги, перевернувшись и накрыв своей тушей седока. Другому несколько попавших картечин снесли голову. Туловище, брызнув фонтаном из шейных артерий, простояло ещё невероятно долгую секунду, прежде чем завалиться набок. Воздух наполнился пронзительным, почти человеческим визгом ужаса, на который способны только гибнущие лошади.

Люди не имели шансов. Картечь рвала цветастые куртки как паутину. Она почти не оставляла ран, она убивала. У одного всадника снесло половину лица, и он, брошенный на товарища, шедшего позади, прикрыл его своим телом. Другого ударило в живот, пробив насквозь. Третий, раненный в бедро, с криком схватился за ногу и увидел, что его пальцы погрузились в красную кашу, где уже не было ни кости, ни мышц.