Дагмар сразу понял, что с ее мыслями что-то происходит…

— О чем ты думаешь? — Он рычал, снова утрачивая человеческий облик. Заострившиеся черты лица казались почти совершенными.

— О тебе… Хочешь я… — Марина вдохнула раскаленный воздух, набираясь храбрости, и попыталась снова: — Хочешь я отсосу у тебя?..

Его кадык снова дернулся, а в горле завибрировало протяжное бархатистое рычание. Он прикрыл глаза, и Марина увидела, как вокруг его фигуры снова появляется серебристое сияние.

— По-моему, я слишком погрузился в наши фантазии. Мне послышалось…

Марина коснулась его щеки, на которой дергался желвак:

— Я не умею этого делать… Откуда примерным девочкам знать о таком? Но я буду сосать у тебя, пока ты будешь играть на пианино. И каждый раз, когда ты собьешься, я буду останавливаться…

Из горла Дагмара вырвалось раскатистое рычание. Он наклонил голову и потряс ею, словно пытался прогнать наваждение. Уперся ладонями в клавиши, заставив пианино жалобно застонать. Марина оказалась в плену его рук, напряженно застывших по обе стороны ее бедер.

Почему он молчит? Почему даже не смотрит на нее? Если бы только знал, чего ей стоило произнести это вслух. Но возбуждение оказалось такой силы, что с ним невозможно было бороться. Это все из-за него!

Он довел ее до этого состояния бешеной одержимости! А сейчас почему-то молчит.

Наверное, разочарован, что она оказалась, как все? Даже не смотрит… Только тяжело дышит.

— Я оказалась не такой уж правильной, да?.. Ты… огорчен?

Дагмар резко поднял голову, и Марина вздрогнула. Его глаза ярко светились. Такое она видела только в фильмах. Радужка полностью слилась с белком, лишь едва просматривался расширившийся черный зрачок. Было больно смотреть. От его кожи, начало исходить серебристое сияние. Такое густое и насыщенное, что, казалось, его можно потрогать. Нити дымка вились в разные стороны. И хоть совсем недавно она это уже видела, сейчас Дагмар казался еще прекраснее.

Он медленно разомкнул губы:

— По-твоему, я выгляжу огорченным?

Марина скрестила руки на груди:

— Тогда почему молчишь?

— Потому что могу не сдержаться, и тогда ты узнаешь НАСКОЛЬКО мой рот грязный на самом деле. — Он убрал руки от пианино и потянулся к ремню.

Время словно замедлило свой бег. Дыхание давалось с трудом, замирая по пути до легких, и Марина поняла, что задыхается от вида того, как Дагмар справляется с пряжкой, а потом расстегивает пуговицу и «молнию». Одним рваным движением он приспустил трусы, высвобождая огромный стоящий член, который покачнулся из стороны в сторону.

Марина закусила губу, чувствуя, как кровь приливает к лицу от стыда… но вызванного совсем не смущением, а диким, почти неконтролируемым желанием, прикоснуться к горячей плоти руками и губами. Она хотела лизнуть его, как он лизал ее. Ему ведь нравилось. Что если понравится и ей? Во рту выступила голодная слюна, и Марина облизнулась, чувствуя почти нестерпимую тяжесть внизу живота. Там все болело и тянуло. Она пыталась напомнить себе о том, что должна ненавидеть Дагмара за ту боль, которую он ей причинил, за насилие, за то, что обманул и не сдержал свое слово. Пыталась воскресить в памяти те мучительные ощущения, когда он безжалостно рвал ее, даже не стараясь смягчить боль.