– Что нам до этого, Сантино? – с упреком спросила она, однако при этом по-матерински гладя его по волосам.

– Я хотел сказать, что таковы устои Господа, – ответил Сантино, – устои его мироздания. Время смывает даже письмена в камне, под огнем и пеплом ревущих гор исчезают целые города. Иными словами, земля вбирает в себя все, а теперь она поглотила и его, легендарного Мариуса, который был намного старше всех тех, чьи имена нам известны. А с ним ушли и его драгоценные тайны. Да будет так!

Я молча сжал руки, чтобы они не дрожали.

– Жил я в одном городе, – вполголоса продолжал он, держа на руках жирную черную крысу и гладя ее, как самую пушистую кошку, а та, поблескивая крошечным глазом и свесив вниз длинный изогнутый хвост, напоминавший косу, даже не шелохнулась. – Прелестный был город, с высокими прочными стенами. Каждый год там бывала такая ярмарка, что словами не описать: все купцы выставляли на ней свои товары, со всех деревень, ближних и дальних, собирался стар и млад – покупали, продавали, танцевали, пировали... Замечательное место! Но все забрала чума. Чума пришла, не заметив ни ворот, ни стен, ни башен, прошла незамеченной мимо стражников властелина, мимо отца в поле, мимо матери в огороде. Всех забрала чума, всех, за исключением самых неисправимых грешников. Меня замуровали в собственном доме вместе с раздувшимися трупами моих братьев и сестер. И я вновь обрел свободу только благодаря вампиру, который случайно забрел туда в поисках пропитания и не нашел иной крови, кроме моей. А сколько их было!

– Разве мы не отрекаемся от нашей смертной истории во имя Господа? – спросила Алессандра с величайшей осторожностью. Ее рука продолжала гладить волосы Сантино, откинув их с его лба.

Охваченный воспоминаниями, он устремил на меня невидящий взгляд широко раскрытых глаз.

– Тех стен уже нет. На их месте сейчас деревья, дикая трава и груды камней. И в далеких замках можно встретить камни из бастионов крепости нашего властелина, из наших лучших мостовых, из зданий, составлявших некогда предмет нашей гордости. Так уж устроен этот мир – все уничтожается, и пасть времени не менее кровожадна, чем любая другая.

Повисла тишина. Я не мог остановить дрожь, сотрясавшую меня с ног до головы. С губ сорвался стон. Я посмотрел по сторонам и опустил голову, крепко сжимая руками горло, чтобы не закричать.

Через некоторое время я все же заставил себя выпрямиться и заговорить, правда шепотом:

– Я вам служить не буду! Я вашу игру насквозь вижу. Мне знакомы ваши писания, ваше благочестие, ваша страсть к самоотречению! Вы, как пауки, ткете темную, запутанную паутину, вот и все, а кроме кровавого племени вы ничего не знаете, вы умеете только плести свои скучные силки, вы такие же жалкие, как птицы, вьющие гнезда в грязи на мраморных подоконниках. Ну и плетите свою ложь. Я вам служить не буду!