– Славные странники, – провозгласила она, – если вы пришли сюда вознести хвалу милостивой богине Афродите, добро пожаловать. Но мы не оскверняем ее святилища оружием и не приносим в ее честь никаких даров, кроме величайшего наслаждения, искреннего расположения и радости.

Воин, возглавляющий отряд, – обладатель скульптурного подбородка и впечатляющих бедер, что при других обстоятельствах меня бы весьма заинтересовало, – на мгновение задумался. Затем схватил мою жрицу за плечо и толкнул ее – на самом деле толкнул мою жрицу прямо под сводами моего святилища! – с такой силой, что она потеряла равновесие и покачнулась, тут же подхваченная одной из сестер, предотвратившей ее падение.

Золотой нектар выплеснулся за край ванны, блестящими лужицами собравшись на белом мраморном полу, когда я резко села, вскинув длинную, гладкую как шелк руку. Проклятие на этого вояку я наложила, едва замечая, что делаю: он полюбит, будет пылать от страсти и, когда отдаст чувствам всего себя, будет предан. А после этого пострадают и его гениталии. Никто, перешедший дорогу Афродите, не останется без весьма очевидных последствий.

Когда порог моего храма переступил следующий воин, а за ним – еще один, не потрудившись соблюсти положенные церемонии и ритуалы в мою честь, я велела земле дрогнуть под их ногами. И вот она содрогнулась, ведь, несмотря на то что в землетрясениях я не сильна, почва под ногами моих почитателей не станет сопротивляться воле даже самой мягкосердечной из богинь. Но эти глупцы все так же шли вперед, и, когда последний воин переступил порог и принялся разглядывать внутреннее святилище храма, будто овцу на рынке, я вскинула пальцы, все еще покрытые золотистой жидкостью, и приготовилась обречь их на невыразимые страдания и неизбывное горе, поразить их души и тела столь страшной карой, что даже Гера, питающая слабость к гротеску, отвернулась бы от них.

Но не успела моя кара обрушиться на них, превращая в проклятого каждого, кто осмелился своими заскорузлыми руками скинуть возложенные на алтарь цветы или сдернуть простыни с теплого ложа, на котором совершался священный обряд единения тел, как над петлями пыльных тропок и крышами покосившихся хижин, окружающих мой храм, раздался еще один голос.

– Мужи Спарты! – вещал он и звучал так чудесно и сильно, будто принадлежал капитану судна, находящегося в бушующем море, или воину на стенах павшей крепости. – Осквернители сего святого места, это нас вы ищете!

Мужчины внутри храма прекратили обыск и с мечами наизготовку снова вышли наружу, где кровавые лучи заката заполыхали на плюмажах их высоких шлемов. Я все равно наслала на них проклятие, болезнь, поражающую чресла, что будет развиваться, постепенно, но неотвратимо, до тех пор пока они не бросятся в ноги моим жрицам и не взмолятся о милосердии. Разобравшись с этим, я позволила себе полюбопытствовать, что за сцена разворачивается у входа в мой храм, что за ничтожная смертная зараза посмела помешать моим вечерним омовениям.

Там, где прежде стоял один отряд вооруженных мужчин, теперь было уже два. Первые, те самые проклятые мной мужланы в бронзовых панцирях, выстроились по-военному ровным строем и стояли спиной к заходящему солнцу с сурово сжатыми губами, в то время как остальные черты их лиц были наполовину скрыты шлемами, все так же красующимися на головах. На вторых были пропыленные плащи коричневого и зеленого цветов, и никаких шлемов. Они столпились небольшой кучкой у начала тропы, по которой пришли.

– Мужи Спарты, – повторил командир второго отряда, очаровашка, непоколебимый: именно это слово подходило ему лучше всего, так непоколебимо звучал его голос и хмурился лоб; мне иногда весьма по душе такой типаж, – почему вы явились сюда с оружием? Почему совершили святотатство в этом царстве покоя и умиротворения?

Один из вооруженных воинов – тех самых, кто вскоре обнаружит, что их мужское достоинство превратилось в бесформенный, воспаленный отросток под туникой, – вышел вперед.

– Ясон, не так ли? Ясон из Микен.

Ясон – очень красивое имя, решила я – положил руку на рукоять меча, не удостоив нечестивцев ни улыбки, ни вежливого поклона.

– Я повторю свой вопрос, а затем велю вам убираться. У Спарты нет здесь власти. Считайте удачей, что вы все еще дышите.

Руки сжались на рукоятях мечей. Замедлилось дыхание тех, кто умел сражаться, чаще задышали те, кто еще не сталкивался с жестокостью кровавой схватки. Ксантиппа, успевшая согнать сестер в храм, заперла тяжелые двери на засов, отгородившись от внешнего мира. Последний кусочек заходящего солнца на слишком уж долгое мгновение замер над горизонтом: любопытство, должно быть, ненадолго возобладало над священными обязанностями небесных возничих, – прежде чем погрузиться в западное море, оставив пылающее багрянцем небо, как эхо уходящего дня.

Рука Ясона сжала рукоять, и я откликнулась стуком его сердца: «Да, да, сделай это, да!» Он вздрогнул от моего божественного прикосновения, как обычно и бывает, когда Афродита снисходит к смертным, и в груди его вспыхнула нестерпимая жажда.

«Выхвати свой меч, – шепчу я ему, – порази этих осквернителей!» Его сердце стучит чаще; чувствует ли он мою хватку на своем запястье, ощущает ли возбуждение, которому не видит причин, но от которого быстрее бежит кровь и теснит в груди? Среди воинов немало тех, кто ощущал, как в какой-то точке страх, ярость, паника и похоть сливаются в одно; когда мною пренебрегают, я с готовностью встречаю их там.

Затем зазвучал еще один голос, нарушивший напряженное, угрожающее молчание тех, кто сжимал рукояти и сдерживал дыхание в ожидании битвы, – голос одновременно и новый, и знакомый. Я вздрогнула от удивления, услышав его, и ощутила, как такое же потрясенное узнавание стеснило грудь Ясона, стоило только словам произносящего их елеем разлиться в сумерках.

– Добрые друзья, – провозгласил он, – это место – обитель любви. И именно с любовью мы пришли сюда.

Тут говорящий вышел вперед. На нем не было брони, лишь плащ густого винного цвета, укрывавший его с тех пор, как он отплыл из Трои. Его чело венчала корона густых темных кудрей, чуть тронутых сединой, а мощная шея казалась настолько неохватной, что голова, горло и грудь выглядели единым целым, а не тремя разными частями тела. Ростом он не отличался от прочих, но вот ладони – какие ладони! Такие широкие и плотные, что они, казалось, легко раздавят череп взрослого мужчины. Руки, способные пробить врага копьем, зарубить мечом, вырвать сердце из тех, кто вряд ли когда-нибудь появится в Греции. Именно эти руки первым делом привлекали к себе внимание слушателей, но стоило мужчине снова заговорить, как все тут же обращали взор на его лицо, чтобы сразу отвести глаза, ведь лишь фуриям сродни стужа в его взгляде. Губы его растянулись в улыбке, ничуть не затронувшей глаз; впрочем, даже я – та, чья память подобна безграничному звездному небу, – не могла припомнить, чтобы эти глаза когда-либо улыбались, не считая пары раз в далеком младенчестве, задолго до воскрешения древних проклятий и начала новых войн.

Ясон не выпустил рукояти меча, но даже он, мой храбрый маленький воитель, ощутил, как слабеют ноги под взглядом этого человека, с раскинутыми руками пробирающегося через строй осквернителей. На мгновение даже я засомневалась, скрываются ли за его улыбкой искреннее поклонение или святотатственные намерения; собирается ли он вознести благовония и зерно на мой алтарь или отдаст приказ спалить мое святилище дотла. Я заглянула в его душу в поисках ответа и ничего не увидела. Я, рожденная из священной пены и южного ветра, я пыталась читать в его сердце и потерпела неудачу, ведь он и сам не знал ответа; но меня это лишь испугало.

Тут он снова обратил всю мощь своей улыбки на Ясона и на манер учителя, стремящегося подтолкнуть ученика к самостоятельным открытиям, произнес:

– Славный Ясон, слух о доблести твоей долетел и до нашей крошечной Спарты. Я и представить себе не мог, что наткнусь на тебя в месте, столь… неожиданном, как это, но, очевидно, тут возникло некоторое недопонимание. Когда заботишься о благополучии всего, что дорого: царства, самого сердца Греции, благословенной земли, вскормившей нас, – следует отринуть все ожидания – все привычные ожидания, если эта их привычность встает между тобой и твоим долгом, а иногда и честью. Полагаю, ты это понимаешь, не так ли?

Ясон не ответил. Ничего удивительного: немногие осмелились бы вставить хоть слово, когда говорит этот человек.

– Сказать по правде, мои люди устали. Вроде бы не должны были, но, хоть и стыдно, приходится это признать. Было время, когда мужчины, настоящие мужчины, могли обходиться без еды и питья пять дней, вступить в бой и выйти победителями, но, боюсь, те времена прошли, и следует смириться с тем, что нынешние воины куда слабее и глупее. Ведь нужно быть настоящими глупцами, чтобы заявиться сюда с такой безумной дерзостью. Я отдам тебе… жизни троих из них, если пожелаешь, в искупление. Выбирай которых.

Спартанцы если и были встревожены намерением своего вождя предать троих из них немедленной и бесчестной казни, но никак этого не показали. Возможно, их царь устраивал подобное не впервые – или они были слишком поглощены неприятными ощущениями (мое проклятие уже начало действовать), чтобы оценить всю опасность ситуации.